Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 4)
Это была песня про легендарного пограничника Андрея Коробицына, любимая песня бойцов его погранзаставы. Пел он тихо, хотя имел сильный, приятный голос. Он знал: ему еще шагать и шагать, и не по лесу, а над обрывом. Знал и не страшился, ибо свято верил: придет время и никуда не укроется враг от бури народного гнева.
После ночи всегда наступает рассвет.
В огне брода нет
Мы поклялись: и в летний зной, и в стужу
Им не давать покоя ни на миг.
Мы поклялись: не складывать оружья,
Пока живет хотя один из них!
Женщина шла в Ленинград. Если бы она сказала кому-нибудь об этом, ее сочли бы безумной. Прошло уже больше месяца, как по улицам Минска прогрохотали фашистские танки. В белорусских селах и городах, встречавшихся на пути, репродукторы хриплыми, пьяными от восторга голосами сообщали о «последних днях большевистской цитадели на Неве». Геббельсовские пропагандисты на все лады расписывали, как был поставлен на шоссейной магистрали столб со стрелкой-указателем: «На Петербург — 13 километров». А женщина упрямо шла к Ленинграду. Страшно было лишь за сына, Игорек шагал рядом, маленький, беззащитный.
Палило солнце, гремели грозы, нудно плакало небо холодными дождями — мать с сыном продолжали свой путь. Они проходили по местам, где черными трупами стояли на земле искореженные артиллерийским огнем деревья, мимо еще теплых пепелищ.
Тревога была постоянным спутником Олениных. Она впивалась в материнское сердце при каждом взрыве, при каждой встрече с фашистами. Однажды их путь чуть не окончился трагически. Случилось это под городом Слонимом. Гитлеровцы остановили группу беженцев, и начался обыск. Высокий и тонкий, как жердь, фельдфебель, обыскав Игоря, неожиданно спросил по-русски:
— Кто есть твой папа?
На какой-то миг Оленина онемела, но успела после слов сына «мой папа» громко сказать:
— Инженер.
Когда фашисты ушли, спросила:
— Ты что, Игорек, хотел ответить солдату?
— Мой папа комиссар!
Попросила:
— Никогда, сынок, не говори им этого слова. Иначе убьют нас с тобой…
…Они расстались в пограничной крепости Осовец за три недели до начала войны. 30 мая 1941 года Василий Максимович Оленин, назначенный комиссаром авиационного корпуса, уезжал к новому месту службы. Мария Федоровна с восьмилетним сыном на время осталась в крепости.
— Ну что приуныла? — успокаивал Оленин жену. — Десяти дней не пройдет — приеду и заберу вас к себе.
Судьба распорядилась иначе. Гитлеровцы бомбили крепость в первый же день войны. Поздним вечером коменданту крепости удалось эвакуировать часть семей. Вместе с ними Оленина на грузовой машине добралась до Белостока. А дальше начались мытарства.
Как-то под Полоцком она подобрала сброшенную с самолета листовку — кусочек серой бумаги. Строчки листовки, отпечатанной в ленинградской типографии, утверждали: держится Ленинград.
В ту ночь Мария Федоровна долго не могла уснуть. Воспоминания теснились, наплывали бессвязными обрывками сновидений.
…Пенит волжские воды пароход. Всматриваясь в живописные, уплывающие назад берега, стоит на палубе девушка. Это она, Маша Андреева. Не простая пассажирка, а одна из группы передовиков ленинградских предприятий. Едут же они в районы социалистического строительства Поволжья. Такую поездку-премию в 1930 году организовали Ленинградский облпрофсовет и редакция газеты «Смена».
…Звонкие песни. Смех. Кругом кумач, флаги. Идут молодые работницы в красных косынках по улицам Ленинграда. В центре — хохотушка. Это она, швея-мотористка с «Володарки» — так подружки свою фабрику называли. Тогда же, возвращаясь с первомайской демонстрации, и сфотографировалась на память. Любительский снимок, а больше других нравился ее суженому Васильку Оленину, слесарю с «Треугольника». Когда мобилизовали по спецнабору в армию, фотографию с собой взял… А не сон ли это, приснившийся в круговерти жизни, когда сердце гложет неизвестность?
Вздрагивала Мария Федоровна, молча плакала, прижимая к себе сына. А он безмятежно спал на соломе.
5 сентября 1941 года Оленина с сыном вышла на Ленинградское шоссе около города Опочки. На дорожных столбах, на стенах городских зданий пестрели приказы военной комендатуры, запрещавшие гражданским лицам хождение по дорогам и перемещение из города в город без особого на то разрешения. За нарушение — расстрел!
…Начальник районной управы недовольно посмотрел на Оленину и, переводя взгляд на Игоря, одетого в рваную женскую кофту, строго спросил:
— Так, говоришь, и мать и муж в Ленинграде проживают, мужик на Путиловском работает?
— Так точно. Инженер Андреев. — Мария Федоровна старалась говорить уважительно, но без волнения. — А я у сестры в Белостоке гостила.
— Вот и догостилась. Ну ладно, — махнул рукой начальник управы, — возьму. Будешь в квартирном отделе работать.
Среди беженцев, осевших в Опочке, была еще одна жена командира Красной Армии, чья одиссея напоминала испытания, выпавшие на долю Олениной. Двадцатилетняя Аня Чугурмина тоже пришла к берегам Великой от самой западной границы. Ранним утром 22 июня командир роты противовоздушной обороны лейтенант Алексей Чугурмин забежал на минутку домой. Только и успел сказать:
— Аннушка, война! Я опять к своим хлопцам. А ты, коли что, к родным в Опочку. Береги себя и Валюшку.
Дочери Чугурминых было тогда чуть больше месяца. На другой день фашистская бомба накрыла дом, где жил лейтенант с молодой женой. По счастливой случайности Ани с ребенком в это время дома не было…
Жена генерала. Жена лейтенанта. Не зная друг друга, они шли на восток где-то одна за другой, как две волны, гонимые к берегу штормом. Если бы на том страшном пути им сказали: «Пройдет немного времени, и вы, пребывающие ежеминутно в страхе, станете солдатами незримого фронта — разведчиками в стане врага», они не поверили бы. А стали. Дорогу эту «в жутком грохоте огненной битвы» подсказала и Чугурминой и Олениной двоюродная сестра Ани — Рая Гаврилова, студентка педагогического института, приехавшая к матери на летние каникулы. Гаврилова выросла в Опочке. Девчонкой она любила под вечер выбегать на шоссе и смотреть в сторону, где, как рассказывала мама, «за холмами и озерами, за речками и перелесками стоит у моря город дедушки Ленина». Была у нее заветная высотка с пятью березками на вершине. Заберется туда и любуется, как по ленте шоссе гонят гурты скота в Ленинград. А то нет-нет и автомобиль мелькнет в облаках пыли. Рая завидовала и гуртовщикам, отправлявшимся в неблизкий вояж, и шоферам, мечтала: «Вот бы и мне с ними…»
Даже учась в старших классах средней школы, она по-прежнему частенько навещала пригорок у шоссе. Сюда нередко долетали с запада морские ветры. Они тревожили душу, манили в неизведанное. Возвращалась Рая с таких прогулок возбужденная, радостная. Допоздна у домика Гавриловых звенело:
И вот они стоят, «молодые хозяева земли» — Рая и еще несколько опочанок, — на пригорке. Нет, не стоят, а в каком-то колдовском оцепенении жмутся к березкам. А по шоссе на Ленинград движутся фашистские танки и идут, второй день катятся чужие машины. В кузовах — здоровые, улыбающиеся, что-то орущие гитлеровцы. За их плечами в лучах палящего солнца поблескивает сталь автоматов.
— Силища-то какая… — растерянно шепчет одна из девушек.
Фашисты заняли Опочку 10 июля 1941 года. Истребительный батальон опочан отошел без боя к Кудевери. Город был пуст.
Сутки над рекой Великой полыхало зарево пожаров. Гавриловы поначалу подались всей семьей в лес. Потом, как и другие опочане, не успевшие эвакуироваться, вернулись в город. Заняли небольшой уцелевший домик на Почтовой улице.
Страшным было это возвращение. Ушли в лес свободными людьми, а вернувшись, стали «руссиш свиньи». Сытые, наглые лица чужеземцев кругом и грозные приказы, регламентирующие каждый шаг, каждый поступок… Кусает губы Рая, слушая днем трескучие сводки о победах «железных армий фюрера». С ненавистью смотрит на репродукторы, а по ночам плачет в подушку. И простить себе не может: как это она так некстати в начале войны уехала к родным в Опочку! Надо было добиться отправки на фронт.
— Кто же знал, что такое приключится, — успокаивала Пелагея Тихоновна дочь. — Переживем как-нибудь злое лихо. Притаимся. А там, глядишь, и наши вернутся.
Наши… Рая видела их в один из осенних дней. Изможденные, опухшие от голода и побоев, в изодранных гимнастерках, шли пленные бойцы Красной Армии по улицам Опочки в окружении охранников и овчарок. Военнопленных гнали в Псков. Шли они молча, не оглядываясь по сторонам, но как-то подтянуто, собранно. И Рая, стоявшая в толпе на базарной площади, чувствовала, что это несломленные, мужественные люди.
Толпа на площади зашумела. К пленным бросились подростки, плачущие женщины. Они совали красноармейцам в руки хлеб, яйца, сало.
— Шнель! Цурюк! Шнель! — орали конвойные.
И тогда, покрывая общий шум, раздался сильный мужской голос:
— Выше головы, товарищи! Красная Армия вернется! Мы изрядно поколотили фашистскую погань под Ленинградом.
К кричавшему — высокому худощавому краснофлотцу с окровавленной тряпкой на голове — подбежал гитлеровец и ударил его прикладом.