Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 6)

У страха глаза велики. Не сразу разобрались гитлеровцы в том, что громит железнодорожные гарнизоны и сметает на своем пути органы оккупационной власти не полный корпус, а всего лишь рейдирующая бригада партизан. Правда, соединение было особое, созданное разведотделом штаба Северо-Западного фронта, но все же число «хлопцев батьки Литвиненко» (так вскоре по имени командира стали называть бригаду) не превышало четырехсот.　

Опочецкий гарнизон залихорадило. Сформированные из его подразделений карательные отряды то бросались к поселку Кудеверь, то направлялись к селу Глубокому, сутками сидели в засадах на развилках лесных дорог. А Литвиненко, точно насмехаясь, проходил вблизи сторожевых постов гитлеровцев и сам из засад громил карателей на марше.　

— Нет! Нет! Не спорьте. У этого лесного бандита полно помощников. Они есть в городе. Быть может, и в этом доме…　

Так, брызжа слюной и размахивая руками, кричал в кабинете Гофмана Райхерт, когда Гаврилова принесла коменданту на подпись бумаги. При появлении Раи гестаповец закончил подчеркнуто сдержанно:　

— Мой дорогой майор, давайте вместе следить, чтобы ни одна бумажка комендатуры не стала достоянием агентов партизанского главаря. Будем осторожны, ведь они могут быть рядом.　

Райхерт и не подозревал, как он близок к истине. Это случилось на пятый день после того, как гауптман Дэмайт, воскликнув «Доннер веттер», побежал докладывать генералу о «прорыве фронта красными». Гаврилова решила любой ценой встретиться с разведчиками Литвиненко и стала искать предлог для поездки в ближайшую к Пустошке волость. Но ехать не пришлось. Возвращаясь с базара, у моста через Великую она неожиданно услышала:　

— Потише, девушка.　

Рая вздрогнула: и голос, и эти слова она уже где-то слышала. Вспомнила: когда гитлеровец ударил на площади военнопленного, а она крикнула: «Гад!» — и рванулась из толпы, чья-то сильная рука потащила ее обратно. Нет! Ошибки здесь не могло быть, и все же Гаврилова повернулась не спеша, с небрежной улыбкой. У перил стоял старик нищий. Его стального цвета глаза, глубоко спрятанные под густыми рыжими бровями, блестели молодо и немного насмешливо. Протянув руку, он прогнусавил:　

— Подайте, Христа ради, — и, принимая от Гавриловой оккупационные марки, скороговоркой добавил: — Если узнали, то рискните в воскресенье принести сюда что-либо поценнее этих бумажек.　

— Для кого? — машинально спросила Рая.　

— Для батьки Литвиненко.　

И нищий быстро заковылял прочь.　

В ту ночь Гаврилова ни на минуту не сомкнула глаз. В «нищем» Рая не сомневалась: не мог быть провокатором человек, удержавший ее от смертельно опасного шага. Беспокоило девушку другое: какие прежде всего сведения сообщить Литвиненко? Она лихорадочно перебирала в памяти все, что старалась раньше запомнить.　

Воскресное «подаяние» сотрудницы хозкомендатуры было богатым. В бумажке, вложенной в хлеб, перечислялись номера воинских частей, находившихся в Опочке на довольствии, сообщались данные о составе и вооружении гарнизона, назывался срок отправки из города в сторону фронта автоколонны с боеприпасами.　

Нищий, принимая из рук Раи краюху хлеба, быстро проговорил:　

— Спасибо. Через неделю встретимся здесь же. Если не приду, передашь тому, кто остановит тебя словами:　

«Потише, девушка». Ответишь: «А я не тороплюсь». Повторно скажут: «Потише, фрейлейн».　

К мосту подошли с корзинами две деревенские женщины.　

Нищий опять загнусавил:　

— Бабоньки, пожалейте несчастного. Нутро у меня отбитое.　

Всю неделю Гаврилова жила в страшном напряжении: с жадностью набрасывалась на каждую бумажку, поступавшую из воинских частей, дважды вела рискованный разговор с обер-лейтенантом из строительной организации Тодта, приехавшим из Острова, напросилась на поездку в Красногородск. Гарнизон поселка на реке Синей получал провиант через Опочецкую хозкомендатуру. Поехала несмотря на вьюгу.　

Вернулась Гаврилова в город поздно, метель к тому времени усилилась. Яростно крутила снежные космы по безлюдным улицам, зло стучалась в затемненные дома. С трудом добралась Рая до своей Почтовой. Возбужденная, радостная вошла в дом:　

— Ну как вы тут, не замерзли еще?　

— Слава богу, наконец-то, — вздохнула Пелагея Тихоновна. — Сама небось закоченела, а нас спрашиваешь. Иди погрейся у плиты да поешь — там твое любимое блюдо.　

Уплетая за обе щеки жареную толченую картошку, вывалянную в муке, Рая похвасталась:　

— А я сала немножко привезла.　

В комнате было тепло, и только морозные узоры на окнах напоминали о непогоде. Пелагея Тихоновна, как обычно, склонилась над старенькой машинкой: что-то перешивала для продажи на рынке. Оля, примостившись на скамейке рядом, читала вслух один из ранних рассказов Горького. Юра что-то мастерил по хозяйству. Рая любила такие вечера — с громким чтением пушкинских сказок и горьковских произведений. Иногда мать откладывала шитье и рассказывала про колчаковщину в Сибири, про своих двух братьев-партизан, погибших в те далекие годы. Нередко перед сном в комнате тихо звучала песня. Чаще всего пели «Катюшу».　

Раздался негромкий стук, и через минуту на кухне появилась Аня, раскрасневшаяся от мороза. С осени она работала в казино судомойкой и официанткой и часто задерживалась допоздна.　

— Устала? — подошла к ней Рая.　

— И не говори, сестренка. Смертельно. Перед закрытием неожиданно заявился Скультэтус. Злыдень старый, два раза выгонял из зала: то ему не так, это не этак. — Аня сладко потянулась. — Зато до чего приятно после всей этой грязи очутиться на свежем воздухе, пробежать по морозцу!　

— И все же, — Рая отвела Аню к окну, — тебе удалось узнать, о чем шел разговор?　

Аня отколола хрустящую корочку льда от стекла и рассмеялась.　

— Попробуй не узнать. Ты ведь меня поедом заела бы. — И уже серьезно прошептала: — Говорили офицеры о новом командующем всеми войсками под Ленинградом. Видно, туго им там приходится. Фамилия его фон Кюхлер. Туда какие-то тяжелые пушки перебрасывают. А к нам зенитчики приедут. Свои хлопушки на валу у Великой поставят.　

— Аннушка, до чего же ты у меня славная! Спасибо, дорогая. Дай я тебя поцелую.　

— Хватит вам там миловаться, — Пелагея Тихоновна поднялась из-за стола. — Пора спать.　

Погасла коптилка в домике на Почтовой. Заснули дети. Забылась тяжелым сном долго ворочавшаяся на постели Пелагея Тихоновна. И лишь не могут угомониться сестры.　

— Ты спишь, Аня?　

— Нет.　

— О чем думаешь?　

— Об Алексее. Погиб он. Чую сердцем — погиб.　

— Хороший он у тебя. Прямой. Честный.　

— Благодарна я ему. Останусь живой — всю жизнь буду помнить…　

— Значит, любит по-настоящему.　

…Девичья фамилия Пелагеи Тихоновны — Яковлева. Жили Яковлевы в годы гражданской войны в Сибири. Когда оттуда уходили солдаты чехословацкого корпуса, один из них — Антон Урбан — силой увез с собой шестнадцатилетнюю Настеньку Яковлеву. Вернувшись на родину, женился на ней. Аня и Оля — его дети. Прошло двадцать лет. Подросли дочери: старшей исполнилось восемнадцать, младшей — восемь. Захотелось Анастасии Тихоновне Урбановой показать им Россию, повидаться с сестрой, братьями. Долго хлопотала и добилась визы. Приехала в Москву, оттуда в Опочку к сестре. А незадолго до войны девочки осиротели.　

Рая тогда же сказала матери:　

— Аня и Олюшка теперь для меня больше чем родные. Учиться брошу, работать пойду, только чтобы все мы вместе были.　

— Как же иначе, доченька. А учиться — учись. Проживем.　

В городе мало кто удивился, когда Гаврилова удочерила их, сменив и фамилию и отчество. Вот и стали и Аня, и Оля, и Юра Пелагею Тихоновну мамой звать. Она и была для всех четверых настоящей матерью — мужественная, добрая русская женщина.　

У горя много дорог, у счастья — меньше. Но пришло и оно в дом Гавриловых. Полюбил Аню младший лейтенант Алексей Чугурмин. Сирота. Воспитанник полка. Коммунист. Нашлись советчики: «Не женись, на службе отразится». Препятствия стали чинить. К генералу — командиру соединения поехал Алексей. Победила любовь. Светлым майским днем 1939 года назвал Чугурмин Аню своей женой…　

Уснули в ту метельную ночь Рая и Аня, когда лениво прокукарекали третьи петухи. А новый день принес радость. В комендатуре стало известно о «фейерверке» на Ленинградском шоссе, устроенном «хлопцами батьки Литвиненко» из снарядов, направленных из Опочки в действующую армию. Рая ликовала. В полдень она постучала в кабинет Райхерта. Молча положила на стол смятую копировальную бумагу. Гестаповец впился в нее глазами. На копировке явно проступали номера воинских частей.　

— Ты почему подобрал этот бумаг?　

Рая смущенно улыбнулась:　

— Господин оберштурмфюрер, эту бумагу бросил в мусорный ящик фельдфебель Курт. А ведь вы приказали копирки уничтожать.　

На лице Райхерта появилось подобие улыбки:　

— О, это гут! Ты действительно есть умный девица. Я к тебе буду питайт полное доверие.　

Старший делопроизводитель комендатуры фельдфебель Курт придирался по любому поводу к служащим-русским, нагло приставал к молодым женщинам. По настоянию Райхерта он был наказан, и Гофман перевел его в охрану.　

Наступило воскресенье. Как на праздник шла Гаврилова к мосту. Трижды приходила, а «нищий» не появлялся. Минул день, второй. В среду, когда торопилась домой обедать, услышала за собой шаги. Чуть-чуть обернулась — ее догонял немецкий офицер. С горечью подумала: «Еще один ухажер», но вдруг услышала: