Николай Масолов – Позывные с берегов Великой (страница 9)

…Осень 1941 года. К верховью Волги приближался грохот артиллерийской канонады. Город Осташков был прифронтовым. Его улицы заполняли толпы беженцев, воинские подразделения. Неумолчный шум раздавался и в окрестностях Осташкова. С раннего утра и дотемна сотни лопат, ломов, кирок вонзались в землю. У дорог и на пляжах появлялись траншеи и противотанковые рвы.　

Вместе с другими на строительстве оборонительного пояса трудился молодой рабочий кожевенного завода Анатолий Запутряев. И не было дня, чтобы парень не корил себя. Все из-за проклятой руки… Анатолию шел двадцать первый год. Был он комсомольцем, хорошим спортсменом, а в горвоенкомате ему трижды отказывали в просьбе послать на фронт. Во время одного из футбольных матчей Запутряев сломал руку. Срослась она не совсем удачно.　

…В кабинете секретаря райкома было людно и шумно. Пробившись к столу, Анатолий попросил:

— Валентина Александровна, помогите. Нельзя в армию — пошлите в партизаны.　

Спустя несколько дней он снова пришел　в райком. В кабинете секретаря райкома сидел военный. Они внимательно посмотрели друг на друга.　

«Раз в летной форме, значит, летчик. Кем же я могу быть в авиации?» — ломал голову Запутряев, рассматривая подполковника.　

«Парень, видать, стоящий. Держится свободно. Вид спортивный. Руки рабочие. Взгляд открытый. В голубых глазах смешинка. Реакция на вопросы быстрая. Ответы откровенные», — отмечал про себя военный, расспрашивая Анатолия:　

— Прыгнуть на парашюте не побоишься?　

— Не знаю, не пробовал. Но раз надо — прыгну.　

— Радио любишь?　

— Слушать да.　

— На лыжах быстро ходишь?　

— Стараюсь.　

— А рука как?　

— Не подведет.　

— Поедешь со мной?　

— Поеду.　

— А знаешь куда?　

— Догадываюсь.　

На другой день на строительстве оборонительного рубежа одним рабочим стало меньше…　

Готовили Запутряева к работе в тылу врага тщательно. Жил он у одинокого старика. Последний инструктаж радисту-разведчику давал Злочевский:　

— Ну вот, пришел и твой черед воевать, Анатолий. Позывные, как условливались, «ВРК». Группе поручен трудный район, но связь должен обеспечить любой ценой. С тобой пойдут две девушки — сестры Федоровы, Надя и Нюра.　

— Девчата? — удивился Запутряев. — Товарищ майор…　

— Что, не ожидал? Девушки боевые. Как и ты, упорно учились. Да и «крыша» у них вне подозрений. Дядя у гитлеровцев служит — староста деревенский. Главным поставщиком информации для тебя должна стать Надя. Она побойчее, ей легче будет войти в доверие и проникать туда, где стоят вражеские части. Сейчас тебя познакомят с ними. Постарайся найти сразу общий язык, хорошенько усвой их легенду. А ночью в путь.　

Познакомился Злочевский с Федоровыми в Мошенском летом сорок первого. Сюда из-под Славковичей эвакуировалась многодетная семья председателя колхоза «Труд». Глава семьи Федор Васильевич вскоре умер от тифа, старшие дочери стали работать. Надя, симпатичная худощавая брюнетка с красивыми карими глазами, очень подвижная и веселая, с первой беседы понравилась Злочевскому. «Такая не растеряется и при встрече с немецким офицером. За словом в карман не полезет», — подумал майор. Молчаливая, серьезная Нюра ревниво следила за сестрой, деликатно осадив в разговорах ее излишнюю веселость, переходившую в озорство. Несмотря на разные характеры, сестры были очень дружны, и это также отметил разведчик.　

В день отправки группы Надю захотел увидеть Деревянко. Представляя ее начальнику разведки, Злочевский говорил:　

— Выдержит любое испытание. Находчива. Смела. Легенду знает в совершенстве. Превосходно цокает, подражая говору местного населения, и к тому же, — майор помедлил, подбирая нужное слово, — к тому же озорная.　

— Ну что ж, пусть и значится у нас под именем Озорной. Запомни, Федорова, — обратился полковник к Наде, встретят тебя в родных местах настороженно, на откровенность не рассчитывай. Не сразу показывай свою склонность к тем, кому служит дядя. Это может вызвать подозрение у гитлеровцев. И еще, что весьма важно: идешь в разведку — верь в удачу. Ни пуха ни пера тебе, Озорная.　

— К цорту, — блеснула улыбкой Надя.　

Злочевский нахмурился, но Деревянко весело рассмеялся:　

— К цорту так к цорту.　

Злочевский провожал группу до переднего края. Был конец февраля сорок второго года. Морозная ночь загнала гитлеровцев в укрытия. Линию фронта миновали на лыжах благополучно. Вел разведгруппу тайной лыжней красноармеец-разведчик.　

До партизанского края шли на лыжах, а дальше ехали на санях. На железнодорожном переезде два солдата долго и придирчиво расспрашивали на ломаном русском языке Надю, правившую лошадью. Та, посмеиваясь и цокая, бойко отвечала по легенде:　

— Да, местные. Поцяму не эвакуировались? Хотели, но не успели. Родители? Погибли при бомбежке. Куда путь держим? В родное гнездо — деревню Кивернево — недалеко от Славковицей. Там дядя. Он староста. Цто за парень? Брат двоюродный Толька. Хворый он. Откуда лошадь? Были б царвонцы. Ну, по-вашему, марки. За них цорта купить можно.　

Пока длился этот разговор-допрос, Запутряев, полулежа на сене, сжимал в одной руке гранату-лимонку, в другой — рукоятку нагана. Не вынимала рук из коричневого пальто и Нюра, делая вид, что ее не интересуют ни вопросы охраны переезда, ни ответы возницы.　

За железной дорогой проверки участились. Тогда решили: Запутряев с рацией и оружием останется в лесу, а Надя и Нюра поспешат в Кивернево, выяснят обстановку и тогда уже перевезут радиста в деревню…　

Сняв с елки антенну, Запутряев забрался под ее густой шатер. Первый радиосеанс прошел хорошо. Центр быстро принял сигнал «Я — ВРК… Я — ВРК…». Теперь можно и нужно выспаться.　

Уснуть долго не удавалось сказывалось нервное утомление: как-никак радиограмму пришлось давать под носом у фашистов. Лес, в котором разведчицы оставили своего товарища, был небольшим, находился между двумя дорогами. До Анатолия долетал шум машин, иногда чужая речь.　

Дважды угасал в лесу фиолетовый мартовский вечер. Дважды белка с громким хорканьем взлетала по утрам к кронам, видя, как из-под ее дома-ели вылезал человек в полушубке. Запутряев костра не разводил и к тому времени, когда раздался условленный свист, промерз до костей.　

Надя появилась раскрасневшаяся, запушенная снегом, с ходу выпалила:　

— Все хорошо, Толя. Дом наш цел. Живет в нем сестренка Женя. Собрались соседи. Ну, конечно, всплакнули по «погибшим». Дядя прибежал. Холуй он фашистский. Это — точно. А так все, как и предполагали. Только…　

— Что «только»? — нетерпеливо спросил Запутряев.　

— Фашисты в деревню часто заглядывают.　

— Ну и что?　

— Чужака легко заприметить. Жить в доме рискованно.　

— Нюра говорила — подвал есть.　

— Так то подвал!　

— Вот там и будет моя штаб-квартира. А сейчас забирай рацию, — распорядился Анатолий, — и топай! Меня встречайте поздним вечером…　

Домик Федоровых стоял в центре деревни. Его посетителей могли видеть десятки глаз. Среди них и глаза предателя-соглядатая. Запутряев решил выходить из подвала только ночью, притом в случае крайней необходимости.　

Мартовский снежок не лежок. Но в этот год метель не раз натужно гудела в печных трубах в марте. В апреле весна одержала верх. Лес огласился тетеревиными песнями и кукованием ошалевшей кукушки. До Анатолия эти звуки не долетали. В подвале было темно, сыро, холодно. Под ногами беспрерывно бегали крысы, а наверху по утрам зло бубнил Зюзя, ругая племянниц за частые отлучки. Он почти каждый день наведывался к ним.　

«Трезвое, неторопливое, но настойчивое наблюдение за объектом всегда принесет успех», — учили сестер их наставники в школе.　

И девушки наблюдали за дорогой и на расчистке снега, и тогда, когда на отдых у Кивернева останавливалась колонна вражеских машин. Нюра запоминала их номера. Надя, завязывая разговор-флирт с солдатами, пыталась выяснить маршрут части. В воскресные дни Озорная направлялась в Славковичи, а иногда и в Порхов.　

Днем разведчица не ведала страха. Девушка смело появлялась в местах, где запрещалось ходить местным жителям. Улыбчивая, бойкая, она отшучивалась от задерживавших ее солдат и полицаев.　

— Цево пристали? Яйца продам и уйду. Царвонец заработать надо. Не цапай. Охвицеру пожалуюсь.　

— Зацокала сорока… Полицаи отставали: дядя староста. А женщины-односельчанки осуждающе бросали вслед:　

— Непутевая! Родители погибли, а она царвонцы у нехристей зарабатывает.　

— Выслуживается, как Зюзя.　

Страх приходил позже — ночью, когда, кутаясь в одеяло, Надя вспоминала прожитый день… Она на станции Порхов. С корзинкой яиц и бутылкой самогона («Хоцу сменять на мыло») пролезает под одним порожним составом, под другим. Наконец вот он — нужный, с платформами, на которых стоят укрытые брезентом пушки. Тут только успевай считать… Неужели это было?　

Было. И подсчет танков, орудий в эшелонах, направляемых к линии фронта, к Ленинграду. И перепись номеров машин и воинских подразделений, уходящих из поселка Славковичи к Старой Руссе.　

Однажды, в апреле, вернувшись под вечер из Порхова, Надя решила немного вздремнуть. Только легла, раздался стук из подвала. Девушка вздрогнула: вызывать к себе Запутряев мог лишь в экстренных случаях. Быстро оделась — и в подвал. Анатолий держал в руках радиограмму. Центр радировал: «На ваш участок железной дороги ожидается прибытие эшелона с особым грузом. Уточните местопребывание его, систему охраны. Сообщите немедленно».