Николай Масолов – Позывные с берегов Великой (страница 16)
Второй, более крупной диверсией подпольщиков в 1941 году стал поджог в декабре здания родной школы. В ней разместилась полицейская часть, прибывшая в Остров для борьбы с партизанами. Сгорело не только здание, но и военное снаряжение, боеприпасы карателей.
Пожар совпал с ударами партизан, чекистских и армейских спецгрупп на железных дорогах Дно — Псков и Резекне — Остров — Псков. Начальник тылового района группы армий «Север» приказал командиру 281-й охранной дивизии Байеру (ее штаб находился в Острове) принять чрезвычайные меры. На всех станциях были увеличены гарнизоны солдат численностью до роты, усилена патрульная служба. По свидетельству американского историка Хауэлла, «дивизию охватил такой страх, что было приказано к 15 января 1942 года всеми силами укрепить район, прилегающий к Острову».
Организация островских молодогвардейцев росла. Она не делилась на «пятерки» или «десятки» во главе с руководителем, как это было в подполье крупных городов. Филиппова, Митрофанов, Серебренников, Судаков, Иванова, Козловский, Михайлов и Дмитриев имели каждый в своем активе двух-трех надежных товарищей, и те при надобности выполняли задания организации.
Конспирация соблюдалась строго, а ведь только Назаровой и Филипповой было больше двадцати. Все остальные — чуть постарше ребят, сидящих в наши дни за партой в школе, носящей имя Героя Советского Союза Клавдии Назаровой. Чуть постарше и чуть построже. Юность в приграничном городе, дружба с бойцами принесли свои плоды: умение стрелять по-ворошиловски, хранить тайну, быть бдительным — все пошло подпольщикам на вооружение. В небольшом городке трудно остаться незамеченным, не вызвать подозрения у многочисленных агентов абвера ГФП, у офицеров охранных войск. А ведь ни одна явка подпольщиков, ни один склад оружия не были обнаружены. Ни разу организаторы диверсий (забегая вперед, скажем — их было немало в 1942–1943 годах) не попали в руки полевой жандармерии.
Собирались вместе редко. В 1941 году два раза: первый — все ядро на квартире Назаровой, второй — только члены штаба у Анастасии Ивановны Серебренниковой в день рождения Олега.
Филиппова, убирая зал после очередной попойки интендантов охранной дивизии, среди бумажного мусора обнаружила страницу ленинградской газеты «Смена» с отчетом о комсомольско-молодежном митинге в Таврическом дворце. Газета была двухнедельной давности, но сообщения, напечатанные в ней, свидетельствовали о несокрушимости Ленинграда. Как раз в эти дни фашистская газетенка с кощунственным названием «За родину» напечатала статью «Танки фюрера на улицах Петрограда». Узнав о находке Милы, Клава дала сигнал к «большому сбору».
К приходу товарищей Клава положила на стол лото и карты. Заглянет немецкий патруль — молодежь развлекается играми, разрешенными властями.
Когда садились за стол, Николай Михайлов вынул из кармана горсть серебряных монет.
— Какая же игра без денег? Проверят — не поверят господа полицаи.
— Где ты насобирал столько? — удивилась Филиппова.
Это гонорар мне и моим компаньонам от начальника уезда Дембского, — с напущенной важностью ответил Николай.
— Да не темни ты, Колька, — не выдержал Судаков, — говори толком.
— Читать приказы начальства нужно. Что сказано в последнем распоряжении господина Дембского? Не знаете? А там есть пункт о необходимости начать борьбу с крысами. Не угодили они новым властям. За каждый сданный крысиный хвост и выдается пятьдесят копеек серебром. Вот я и охотился с ребятишками за крысами. Тяжелая охота. Это тебе, Лева, не динамку в кино крутить.
— А толк какой, — не унимался Судаков, — деньги небольшие.
— Толк у меня в кармане. Записка нашему старосте от уездного начальства, чтобы он меня в пример другим ставил. Значит, я теперь самый что ни на есть благонадежный человек.
— Ну, Колька, ты даешь! сдался Судаков.
— Это еще не все, — лукаво улыбнулся Козловский, — рассказывай, что дальше было.
— А дальше состоялась приятная встреча. Только я вышел из управы, а на дороге офицер стоит. Толстый как бочка и важный как индюк. А в том же распоряжении Дембского есть приказание под номером 25. Оно обязывает население кланяться при встрече с немецкими офицерами. Что делать? Не поклонишься — худо, за мной из окна наблюдают. Деваться некуда. Шагнул к офицеру и говорю: «Гутен таг, паскуда вонючая. Чтоб тебя разорвало, бегемот несчастный, вместе с твоим Гитлером». Первые слова и последние сказал громко, остальные вполголоса. И поклонился низко. Он мне в ответ как гаркнет: «Хайль Гитлер!» Я аж подскочил.
Все рассмеялись. В комнату вошла Евдокия Федоровна. Клава попросила ее:
— Пойди, мама, погуляй около дома, пожалуйста. Гости наши собрались все. Предупреди, коль незваные появятся.
Когда мать ушла, Клава обратилась к товарищам:
— Друзья, у нас сегодня радость. Есть точное подтверждение — Ленинград не по зубам фашистам. Вот газета наша молодежная. Она сообщает о митинге молодых ленинградцев в Таврическом дворце. Рядом в саду упала фашистская бомба, но наши товарищи под грохот разрыва дали клятву:
«Город наш не станет подневольным,
Будет вновь он песнями звенеть.
Будет вечно красный флаг над Смольным
Гордо и победно пламенеть».
Это и наша с вами клятва, друзья. Пусть газету прочтет каждый, поделится дома радостью с родными, а завтра на работе ненароком опровергнет вранье гитлеровцев о падении Ленинграда.
«Смена» долго ходила но рукам, все переписали пламенные слова из выступления на митинге писателя-балтийца Всеволода Вишневского:
«Будьте достойны высоких героев, которые умели биться за Родину, честь и правду, умели идти в огонь, на муки и испытания… Так вперед же, товарищи, вперед, юность! Вперед, ленинградцы! Вспомним о том, чье имя носит великий город: о неустрашимом Ленине, и ринемся вперед, всеми силами. Мы можем победить! Должны! И победим!..»
Зима в тот год наступила рано. Ледяной покров быстро сковал и Великую; на дорогах снежные наметы. Запахнулись в белоснежные шубы сошихинские леса.
Вьюжная декабрьская ночь. На улице не видно ни зги. Город словно вымер, и только в помещении, где ужинают гитлеровские офицеры, светло и шумно. Из-за столиков несутся пьяные крики и приказания официантке:
— Фрейлейн Мила, еще пива!
— Фрейлейн, бифштекс!
Филиппова быстро скользит между столиками. Улыбаясь, подает пиво, коньяк, горячее.
Наконец кутеж окончен. Перемыв посуду, Филиппова уходит из столовой. В руках у нее ночной пропуск и сверток «ужин официантки». Долгий и странный путь к дому проделывает «фрейлейн Мила». И с каждой новой улицей сверток становится меньше и меньше… Утром следующего дня сотни людей с радостью читали расклеенные по городу листовки о разгроме фашистских войск под Москвой.
…Неделю гуляет метель по Псковщине. Замела она сугробами не только проселочные дороги, но и шоссе. А из Острова в Опочку нужно доставить срочно снаряды. Хозяйственная комендатура отправила в ночь конный обоз в несколько десятков подвод до Новгородки, где его встретят машины. В число отобранных ездовых «случайно» попал Костя Дмитриев.
Путь не близкий — добрых 30 верст. Трое солдат, сопровождавшие обоз, держатся вместе — партизан боятся. Один из них «случайно» обнаружил на подводе Дмитриева бутыль самогона. Позвал приятелей погреться. А у охраны, десятка полицаев, тоже нашлось чем глотку смочить. Сбились кучкой, стакан за стаканом потягивают. Крепчает мороз. Кутаются в рваные шубы ездовые. А Дмитриев только этого и дожидается. Осторожно в снежные сугробы скатываются снаряды с одной подводы, с третьей, с пятой… Риск, как известно, пьянит, но Костя помнит строгий наказ Филипповой: «Рискуй, но не до безрассудства». На его подводе все снаряды целы, и он на глазах солдат. Не придерешься…
Весна принесла на берега Великой новое горе. Гитлеровцам не помогли пропагандистские ухищрения в их вербовке рабочей силы на заводы Германии и батраков в юнкерские поместья. В Островском и соседних с ним районах изъявили согласие единицы, а требовались тысячи. И тогда появился приказ — отправку производить в принудительном порядке. Началась охота на людей. «Завербованных» таким образом размещали в бывшем лагере для военнопленных. Последних частично уничтожили, а основную массу направили в концлагеря.
Штаб подполья решил попытаться помочь угоняемым в Германию. Назарова предложила Козловскому и Ивановой пойти с этой целью на службу в полицию.
— Тебе легче втереться в доверие к этим ублюдкам-полицаям, — говорила Клава Александру. — На гармошке играешь — раз. Истории всякие «заливать» можешь — два. С оружием обращаешься не хуже армейского старшины — три.
— Раз надо, так надо, — согласился Козловский.
— А я не хочу работать у фашистов, — сердито заявила Иванова. — Ведь каждый честный человек будет полицейской шлюхой называть. Не смогу я притворяться.
— Должна научиться. Ты думаешь, Филипповой легко. Ее обзывают наши люди по-разному. Ей очень обидно, но она терпит.
Аня прочла в глазах подруги немой укор, вздохнув, сказала:
— Согласна, Клава. Прости. Это так просто с языка сорвалось.
Через неделю Козловский с винтовкой за плечами уже ходил вокруг лагеря, покрикивал на горемык, загнанных за колючую проволоку. В охране было еще двое. Пожилой полицай, глядя на Александра, зло процедил сквозь зубы: