Николай Масолов – Позывные с берегов Великой (страница 17)

— Ишь старается стервец. Грехи комсомольские замаливает.　

— Чего шипишь, — заступился за Козловского второй страж. — Тебе-то своих грехов не замолить. Парня не трожь. Его сродичи Дембского прислали. Да и на гармошке он наяривает здорово, когда наш брат шнапсом немецким совесть заливает.　

— Надо ж, какой ты совестливый.　

— Да уж не тебе чета.　

— Это почему ж?　

— Сословия мы разного. Я хоть вор, но не предатель, как ты. Красноармейцев немцам не выдавал. Крови нет на мне.　

— Ну ты, смотри у меня.　

— Смотри и ты. Маслину в бок — и амба.　

Полицаи, переругиваясь, повернули за угол. Козловский быстро приоткрыл дверь проволочной ограды… Когда стемнело, несколько парней бежали из лагеря.　

Перед отправкой в Германию сотни юношей и девушек были переведены в пересыльный Симанский лагерь на берегу Великой. Пополнялся он ежедневно. Филиппова подслушала за обедом разговор двух гитлеровцев с начальником железнодорожной станции о дне отправки. Сообщила Козловскому. Александр решил посоветоваться с отцом.　

— Кто будет конвоировать отправляемых и время выхода их из лагеря? — спросил Николай Семенович.　

— Отправка рано утром, чтобы родители городских не увязались провожать. А конвой — полицаи, значит, и сын твой.　

— Не горячись, Саша. Это как раз и хорошо, что не гитлеровцы, а полицаи будут в конвое. И сын мой тоже.　

— Что ж тут хорошего, отец?　

— А то, что в вашей казарме в ночь перед отправкой не обойдется без пьянки. Утром конвоирам потребуется опохмелиться. А где они шнапс или самогон найдут так рано? Тут ты и объявишь: «Обнаружил, хлопцы, пять бутылок, спрятал в пустом патронном ящике какой-то сукин сын». А пьяные конвоиры уже не конвоиры. Пусть разбегаются ребята и девчата, не мешкают. Только…　

— Что «только»?　

— Рисковать придется, сынок. Ночью с оружием конвоя повозиться следует…　

Все так и получилось, как предполагали Козловские. После выхода из лагеря пьяные конвоиры держались кучей. Некоторые уселись на подводы с немудреными вещичками угоняемых в Германию. Зато усердный полицай Козловский бегал то с одной, то с другой стороны колонны.　

— Шнель! Шнель! — раздавались его громкие повелительные окрики, но кое-кто слышал и другие слова, сказанные тихим шепотом: «За базарной площадью разбегайтесь. Винтовки конвоя испорчены».　

Замысел подпольщиков удался. Большинству конвоируемых удалось скрыться. Исчез и ящик со списками угоняемых и другими документами. Об этом позаботилась Иванова, помогавшая лагерному начальству их оформлять. Сама Аня осталась вне подозрений. Вскоре она перешла работать в управление дорог. У подпольщиков появилась возможность взять под наблюдение основные шоссейные магистрали: Остров — Опочка — Невель (Ленинградское шоссе) и Остров — Каунас.　

Ушел из полиции и Козловский, сославшись на болезнь матери. И почти сразу отправился вместе с Владимиром Алферовым в далекий путь — во Вторую бригаду ленинградских партизан. Александр дружил с Владимиром давно, знал о его рейде с тремя товарищами по деревням вокруг Острова. Более того, целую неделю укрывал Владимира у себя дома, когда гитлеровцы проводили обыски в поисках смельчака, нападавшего на их пособников в сельской местности. Однако в разговорах с приятелем Козловский хотя и говорил о делах подпольщиков, но о штабе подполья не рассказывал. Клава в свое время предупредила: «Алферов — парень отважный и честный, но у него свой круг знакомых. Их мы хорошо не знаем. Подождем полностью раскрываться».　

Весной 1942 года начальник тылового района группы армий «Север» генерал Рокк отдал приказ подразделениям «Пропаганда компании» (своего рода роты пропаганды) поднять шум вокруг декларации Гитлера о земле. Она объявляла замену общинного землепользования индивидуальным. В многочисленных листовках, в плакатах-воззваниях, в газетах оккупационных властей этот акт расценивался как благодеяние фюрера русским крестьянам. В Пскове, Порхове, Новоржеве, Опочке в церквах священники (в большинстве своем из белогвардейского отребья, заранее подготовленные в Риге) отслужили благодарственные молебны во здравие Гитлера.　

Оглашение декларации о земле в Острове было приурочено к религиозному празднику фонда. После богослужения в храме на площади согнанным жителям был зачитан гитлеровский манифест. На следующий день в фашистских газетенках «Островский вестник» и «За родину» появились отчеты под хлесткими заголовками «В возрождающемся Острове». Некто Петрович, захлебываясь от собачьей преданности к оккупантам, перестарался. Он писал: «…за рядами германских войск толпа островичан и соседних с городом крестьян…» Ничего не скажешь — хорош манифест, коль рядами войск пришлось отгородить благодетелей от «счастливых» обладателей земельных наделов.　

Волостные старшины и старосты деревень, выполняя волю оккупантов, принуждали крестьян начать весенне-полевые работы. Тем, кто согласится работать, гитлеровцы обещали помочь машинами и сельскохозяйственным инвентарем. С этой целью в здании бывшей машинно-тракторной станции была организована ремонтная мастерская. Пришел наниматься туда и Иван Панфилов.　

— Что умеешь делать? — спросил начальник мастерской пожилой немец из фольксдойч.　

— Слесарь я, могу быть и сварщиком.　

— Ты комсомол, — кольнул его недобрым взглядом немец.　

— Все мы раньше кем-то были, — ответил спокойно Иван.　

— Будешь слесарем. Старайся. За хорошую работу получишь паек.　

— Благодарствую. Пуду стараться, — пообещал Панфилов.　

И он старался. В конце каждой недели сообщал Назаровой через Серебренникова, сколько тракторов, отремонтированных с его помощью, но дойдут до места назначения. Знал технику Панфилов преотлично и умел оставить незамеченной такую неисправность, которая через некоторое время выводила машину из строя. Пайка Панфилов не получил и летом был уволен, как значилось в приказе, «за плохое знание методов ремонта».　

В дни подготовки гитлеровцами второго штурма Ленинграда Остров был забит полевыми войсками. Действовать подпольщикам теперь приходилось в особо трудных условиях. Кроме охранной дивизии и тайной полевой полиции в городе обосновались контрразведывательная группа абвера и эмиссары зондерштаба Р' («особый штаб Россия»). В их задачу входило выявлять подпольные антифашистские группы, советских разведчиков. Действовали они под маской сотрудников различных хозяйственных и культурных учреждений, пытались создать своего рода «пятую колонну» среди населения оккупированной территории.　

Тыловой базой войск, сосредоточенных в Острове, стал на это время город Опочка. Туда прибыли дополнительные подразделения охранной дивизии и эмиссары зондерштаба Р. Представительство его находилось в Пскове.　

Генерал Рокк приказал коменданту Острова Карлу Вассу: «…в городе должны быть идеальный порядок и спокойствие». Но спокойствия не было. Листовки, наклеенные поверх распоряжений гитлеровских властей, частые перебои в подаче электроэнергии в воинские части (дело рук Серебренникова и Судакова), порча средств связи (удалось даже вырезать кабель, подведенный к штабу охранной дивизии) убедительно свидетельствовали: есть сила, противодействующая оккупантам.　

В городе между тем каждый день по вечерам в офицерском казино и ресторане играла музыка. Офицеры, ждавшие со дня на день отправки своих частей к Ленинграду, желали веселиться. Сотрудники ортскомендатуры, организуя им развлечения, с ног сбивались в поисках дам для танцев. Однажды Серебренников, вызванный для исправления повреждения световой проводки в ресторане, увидел, как веселятся господа офицеры. Рассказывая об этом, он с отвращением говорил Филипповой:　

— Повидал заморских красавиц со свастикой на гимнастерках и платьях. Видел, как они демонстрировали свои бедра. Ну черт с ними, они — немки. Но и наших было несколько штук. Намазанные и под хмельком. Как можно так, Мила?　

— И хуже бывает, Олежка. Ты ведь много книг прочитал. Мне Анастасия Ивановна говорила об этом на твоем дне рождения. Значит, должен знать, что в трудные времена всегда находились люди, пасовавшие перед тяжелыми испытаниями. Вот и в нашем городе нашлось несколько девиц, не устоявших перед соблазном.　

— Знать-то знаю, Мила, да никак не вяжется их прошлое с настоящим. Была там одна интересная девушка, держалась достойно, но танцевала охотно.　

— Не знаешь, кто она?　

— Говорил мой напарник — будто фольксдойч, не то Маргер, не то Байгер.　

— А, Байгер, улыбнулась Филлипова.　

— Точно. А ты чего улыбаешься?　

— Просто так. Подумала: не влюбился ли наш гордый Олег в фольксдойч Байгер.　

— Да ну тебя, — смутился Серебренников…　

Разведчицы Круглова и Бойкова попали в Остров без большого труда. У Зины на руках была справка о болезни и документ канцелярии воинской части о том, что она работала в Россонах и ей разрешен проезд к родным в Остров в связи с болезнью. У Кругловой оставалась старая легенда. Брат Бойковой служил охранником в тюрьме. По настоянию отца он помог девушкам прописаться.　

Получив паспорта, разведчицы устроились на работу: Бойкова — уборщицей в воинскую часть, Круглова — в бюро по найму рабочей силы. Зоя на другой день своего появления на службе охотно приняла приглашение на танцы от сотрудника ортскомендатуры. Под вечер следующего дня ее видели на улице в компании гитлеровских офицеров, шумно вывалившихся из казино. Она заразительно смеялась, сидя в автомобиле рядом с майором, приехавшим в Остров из штаба фронта! Даже переводчик военно-полевой комендатуры, рьяно исполнявший свои холуйские обязанности, не выдержал и завистливо бросил: