Николай Масолов – Позывные с берегов Великой (страница 15)
— Клава, — в один голос сказали Саша, Лева, Олег.
— Ну, коли так, Клава встала с подоконника, — слушайте внимательно: наша пятерка — штаб. Собираться вместе будем редко. Мы с Милой на днях поступим на работу к гитлеровцам. Чтобы бить врага наверняка, надо знать его планы, его карты. Позже пойдете работать и вы. А теперь по домам. Зря рисковать не надо. Скоро комендантский час. Но перед уходом споем, — Назарова и Филиппова приобняли ребят, — Мила, начинай. Только тихонько.
Клава, Лева, Олег, Саша подхватили песню:
В доме над Великой песню пели негромко, но с каждым ее словом все громче стучали сердца молодых патриотов, поднявших первыми в древнем городе знамя борьбы.
И она началась, эта борьба, неприметная поначалу, но настойчивая и упорная. Оккупанты насадили к этому времени и в городе и на селе органы местного самоуправления, которые занимались в основном передачей населению приказов военного коменданта и хозкомендатуры, а также контролем за их исполнением.
В полицейские команды, на должности старост и волостных старшин гитлеровцы набирали и назначали бывших кулаков и всякий уголовный сброд, а в городах бургомистрами и служащими управ старались брать предателей из «образованных». В Острове таким отщепенцем стал преподаватель немецкого языка одной из школ Дембский. В сентябре в городе появилась целая серия распоряжений начальника уезда Дембского. Они требовали от островичан «сдать портреты коммунистических и большевистских деятелей», уничтожить «все книги по русской истории с 1917 года». И вот с некоторых пор с распоряжениями начальника уезда стали но ночам приключаться всякие превращения: то на тексте появляются написанные крупно красным карандашом слова «Смерть оккупантам!», а то вовсе сверху наклеивалась советская листовка.
Однажды в управе перепутали документы, и в городе были вывешены распоряжения, адресованные старостам деревень. В них предписывалось все могилы германских офицеров и солдат обнести «оградой из березового дерева». Читали новый приказ горожане с неизвестно кем сделанной припиской: «Вместо креста вбить в землю осиновый кол».
Дембского вызвали в ГФП. Обер-лейтенант гестаповец ткнул ему под нос бумагу и, задыхаясь от злости, закричал:
— Вот чему ты учил свой ученик!
Дембского чуть не хватил удар, он едва пролепетал:
— Нет, нет. Писал бандит из леса.
Обер-лейтенант был ближе к истине. Приписку сделал Олег Серебренников, правда, учился он в другой школе.
Листовки, сброшенные с советских самолетов, попадались редко, другая информация о положении на фронтах была скудной. Но Назарова требовала от своего штаба не прекращать распространение «Листов правды». Так называли в Острове и в пригородных деревнях сообщения подпольщиков. Главным составителем их был Судаков. Клава наставляла его:
— Наши сообщения — взрывы гранат для врага. А ты лучше всех можешь написать сильные, зажигающие слова, когда у нас нет новых данных. Надо призывать к неподчинению оккупационным властям, рассказать о непоколебимой стойкости Ленинграда. Город-то наш питерский, а мы комсомольцы ленинградские. Старайся, Левушка, ведь ты у нас почти поэт.
И Лева старался. Листовки и впрямь «пахли порохом», как однажды точно подметила Мила.
Подпольщики хорошо вооружились. Главными поставщиками винтовок, гранат, штыков, кинжалов были Козловский, Дмитриев, Михайлов. Александр Козловский оправдывал репутацию отчаянного храбреца. Однажды он вез в город на велосипеде в портфеле несколько гранат. У цепного моста его остановил гитлеровец и стал автоматом показывать на портфель: покажи, дескать. Александр расстегнул его, достал яблоко, протянул солдату и, тыкая себя в грудь, спокойно сказал:
— Я есть полицай. Везу яблоки господину офицеру. Он приезжал в нашу деревню. Полицай я.
Немец надкусил яблоко и, не поняв ничего из того, что говорил ему Козловский, кроме слова «полицай», махнул автоматом в сторону моста:
— Гут, полицай, гут.
Вечером дома, выслушав рассказ сына, Николай Семенович спросил:
— Ну а если бы солдат заставил тебя вытрясти портфель?
— Я выхватил бы гранату. Конец ему…
— И тебе, сынок.
— Скорее всего.
— Так вот, Саша, не отвага это, а чесотка нервов. И себя угробил бы, и товарищей подвел. Обязательно нужно было ехать днем и через цепной мост? Нельзя было утречком и на лодке?
— Можно, — тихо ответил Александр, — виноват, папа.
Отец и сын Козловские были большими друзьями. В молодые годы Николай Семенович партизанил в лесах под Лугой, бил белых, сражаясь под командованием Яна Фабрициуса. Он знал круг интересов сына и умело направлял их. Не только разрешал малолетнему Саше прыгать с откоса в воду, но и построил специальную вышку для него и его товарищей. Другие ребятишки еще с санками расстаться не могли, а Саша уже шагал рядом с отцом на лыжах. В 16 лет он легко переплывал в непогоду Великую, был призером на районных лыжных соревнованиях.
Отец и сын прочли вместе много книг, особенно любили произведения Н. А. Некрасова. Саша еще мальчиком выразительно декламировал отрывки из его стихотворения «Крестьянские дети». Николай Семенович часто говорил о сыне: «Сашок-мужичок, в больших рукавицах, а сам с ноготок!»
Александр сказал отцу о своем участии в подпольной комсомольской организации. С тех пор Николай Семенович, ни разу не спросив сына, кто его товарищи, стал их советчиком. Да и не только советчиком. Должность старшего Козловского до войны была скромной техник-строитель, — но имела свои преимущества; со многими людьми свела в свое время. Осенью сорок первого Николай Семенович осторожно возобновил некоторые знакомства. Через верных людей в сошихинские леса отправлялось оружие, собранное подпольщиками. Удалось надежно укрыть нескольких красноармейцев, пробиравшихся к линии фронта. В доме Козловских нашли приют до выздоровления двое раненых: красноармеец и лейтенант медицинской службы.
Установить контакты с ранеными воинами Красной Армии подпольщикам помогала мать Олега Серебренникова — Анастасия Ивановна. Жена большевика с 1918 года (Александр Александрович Серебренников ушел на фронт в первые дни войны), врач по профессии, она не могла бросить на произвол судьбы людей, которых оккупация Острова застала на больничной койке, и продолжала работать в больнице. Анастасия Ивановна знала, что больница стала убежищем для раненых красноармейцев. Отважная женщина уничтожила их форму и составила истории «болезней». Когда они выздоровели, Клава и Олег принесли им гражданскую одежду, вооружили и ночью вывели за город.
Впоследствии с помощью Серебренниковой многие юноши и девушки (в первую очередь подпольщики) избежали угона в Германию. Анастасия Ивановна выдала им справки о заразных заболеваниях.
Иногда в городскую больницу гитлеровцы направляли некоторых военнопленных. Назарова устроилась работать туда медицинской сестрой с целью наладить с ними связь. Однако появляться подпольщикам в больнице, встречаться с Клавой стало рискованно — уж слишком много было любопытных глаз. И тогда Назарова ушла из больницы и зарегистрировалась в полиции как ученица частной портновской мастерской Семеновой.
Оккупационные власти поощряли частнособственническую инициативу, разрешали кустарные промыслы. Мастерские и различные артели росли в городе как грибы — несколько десятков портняжных и сапожных мастерских, четыре жестяные, четыре бондарные, три слесарные, пять парикмахерских и другие ремесленные предприятия. Лучше что-то мастерить и этим добывать средства на жизнь, чем работать в учреждениях «нового порядка» или попасть на торфоразработки — так рассуждали жители города.
Филиппова стала работать в столовой хозкомендатуры. Фельдфебель, занимавшийся подбором работниц, считал, что обслуживать хозяев города должны только симпатичные девушки. Ее взяли на работу охотно.
Нелегко дались Миле первые дни работы. Среди подобранных фельдфебелем женщин были и такие, которые гнались не за куском хлеба, а за расположением господ офицеров. Их не следовало гнушаться, чтобы не вызвать подозрений. На улице многие знакомые ребята перестали здороваться с Филипповой, а то отпускали и нелестные эпитеты. «Фашистская прислужница» — наиболее мягкое выражение из тех, что слышала Мила.
Филиппова будто не замечала колючих взглядов, словно не слышала обидных слов. С утра до вечера она пропадала на кухне, изо всех сил старалась угодить шеф-повару: часами убирала грязь, скребла полы, чистила картофель, выносила помои, на грубость отвечала улыбкой. Усердие молодой женщины было замечено и вознаграждено: вскоре Филиппову перевели в офицерский зал. Мила стала официанткой и получила ночной пропуск.
В городе по распоряжению коменданта должна была начаться демонстрация кинофильмов для населения. Огромные афиши обещали островичанам «путешествие в сказочный мир на земле». Большинство лент было сфабриковано ведомством Геббельса и предназначалось для показа в оккупированных гитлеровцами странах. Они восхваляли жизнь в рейхе, мощь немецкого оружия, фюрера.
Показ фильмов, однако, не состоялся. На складе, где хранились ленты, вспыхнул пожар. Погасить его не удалось, хотя недавно поступивший в кинотеатр молодой механик Судаков очень старался. Осеннее пальто юноши прогорело в нескольких местах. Леве, конечно, было его жаль, но лучшего алиби не придумаешь.