Николай Масолов – Дновская быль (страница 8)
Все эти способы и ухищрения применялись и на Дновском железнодорожном узле. И даже больше: задержанные здесь в зоне охраны гражданские лица немедленно расстреливались. И все же фашистские эшелоны на участках Дно — Псков и Дно — Старая Русса часто гибли от «колобашек» (так окрестили партизаны связки гранат и тола). Массу неприятностей имели оккупанты в депо и на станции. Опилки и песок в буксах, взрывы паровозов, постоянные задержки их в ремонте, замороженная водокачка и другие диверсии говорили сами за себя. А паровозы гитлеровцам были нужны до зарезу. Советские войска упорно перемалывали фашистские дивизии под Ленинградом — необходимо было постоянно подбрасывать резервы к линии фронта.
Гестапо удалось в начале февраля 1942 года арестовать организаторов диверсий. Это были хорошо известные в Дно машинисты — свояки Валентин Эммануилович Капустин, Федор Николаевич Давыдов и Сергей Александрович Скриповский. Три друга — три коммуниста.
История их обычна для того необычного времени. Из города уехали с последним эшелоном в 3 часа ночи 19 июля 1941 года. В Ленинграде добровольно вступили в партизанский отряд, созданный политотделом Ленинградской железной дороги. Формировал отряд начальник политотдела Александр Николаевич Стукалов, хорошо знавший многих ленинградских железнодорожников.
После непродолжительной подготовки отряд в количестве 46 человек (из них 33 партизана были дновцами) под командованием ленинградского рабочего Степана Дмитриева перешел 5 сентября вместе с войсковой разведкой линию фронта в 7 километрах от станции Вырица. Начало своего боевого пути партизаны-железнодорожники ознаменовали подрывом с помощью электрических мин двух вражеских эшелонов. Затем произвели смелый налет на станцию Оредеж. В дальнейшем отряд оперировал в районе железнодорожной ветки станция Батецкая — город Новгород.
В начале ноября командир отряда получил приказание перебросить небольшую диверсионную группу на Дновский узел. Вызвались идти Капустин, Давыдов, Скриповский и еще 3 человека. Напутствуя бойцов, бывший секретарь деповской партийной организации Пушков сказал Капустину:
— А может быть, Валентин, тебе все же не стоит идти? Кого-кого, а тебя в городе почти каждый знает.
— Ничего. Пойду, — ответил Капустин. — А что знают, так это, пожалуй, и к лучшему.
Вернувшись в родной город, якобы в поисках семей, друзья устроились на работу. Вели себя они очень осторожно, ибо прекрасно понимали, что гестаповцы установят за ними слежку. Работали старательно, мало с кем общались, иногда в воскресные дни появлялись в общественных местах навеселе. Кое-кто укоризненно поговаривал.
— Прогуливают совесть свояки.
Однажды они и вовсе напились: шли втроем в обнимку и горланили непристойную песню. На улице Урицкого столкнулись с Финогенычем и Анастасией Бисениек, возвращавшимися с базара.
— Финогеныч, роднуля ты моя сапожная, — бросился обнимать старика Скриповский.
— Гражданочка, дайте я вас по-по-целую, — пьяно заикаясь, облапил Настю Капустин.
Отец и дочь с трудом отбивались от загулявших дружков. Придя домой, Александр Павлович начал костить их направо и налево:
— Сучьи дети! Обормоты несчастные! На водку честь машинистов променяли. Трусы проклятые, а еще партийцы… И ты хороша! — накинулся разошедшийся старик на дочь. — Чего улыбаешься? Вместо того чтобы по роже охальника съездить, пакет потеряла. Что в пакете-то было? Картошка?
Настя вполголоса ответила:
— Не шуми. Не потеряла, а нарочно отдала. А в пакете была не картошка, а мина, от которой паровозы взрываются.
Немного помолчав, добавила:
— Коммунисты они, отец. Такие всегда и везде остаются коммунистами.
Финогеныч виновато хмыкнул и, покрутив пальцем бородку, закончил разговор, как и обычно, прибауткой, адресуя ее на этот раз, очевидно, себе:
— Ладила баба в Ладогу, а попала в Тихвин.
Группа Капустина действовала два месяца. Какой-то негодяй подслушал разговор машинистов-подпольщиков о готовящейся диверсии и донес в полицию.
…Неделю продолжались допросы. Не дрогнули друзья, не выдали тех, с кем установили связь, кого вовлекли в борьбу. Особенно люто пытали гестаповцы Капустина. Им стало известно, что до войны он был парторгом паровозного депо.
— Мы забудем, что ты есть большевик, — льстиво обещал на последнем допросе следователь. — Мы сделаем тебя совсем богатый человек, только не молчи, получишь золото.
— Молчание — золото, — с усмешкой ответил Капустин.
Тогда гестаповец приказал принести последнюю капустинскую мину. Подручный вынес из коридора небольшой угольный шар (сильнодействующее взрывчатое вещество в такой мине покрывалось клейким составом и щедро обсыпалось угольной пылью) и положил его на стол.
— Это мы нашли в паровозном бункере. Наш человек видел, как ты бросал эту штуку туда, — фашист показал рукой на мину и зло пригрозил: — Теперь мы будем вешать ее тебе на шею и во дворе производить… как это по-вашему называется? Да, да, крушение.
Капустин молчал.
Следователь подошел вплотную, осклабился:
— Испугался? Колотится сердце от страха, стучит?
Валентин посмотрел на мучителя и вдруг как-то совершенно ясно увидел: в надменном и властном немце дрожит мелкая подлая душонка. Ответил насмешливо:
— Конечно, испугался. Боюсь, что стук моего сердца услышат на паровозе бронепоезда, где я оставил второй такой гостинец.
— Черт побери! — выругался следователь.
— Дайте срок, поберет. Черту ведь тоже нужно время. Он не так оперативен в отношении вашего брата, как мы.
Это была последняя шутка всегда находчивого на слово коммуниста Валентина Эммануиловича Капустина…
Сергея Скриповского на последнем допросе не били. Допрашивал его сам начальник отделения СД. Задавал вопросы майор вежливо, обещал жизнь за два признания: Сергею следовало подтвердить виновность в диверсиях Капустина и указать источник, откуда группа получала взрывчатку.
Сергей отвечал односложно: «не знаю», «не слышал», «не видел». От голода и избиений он очень ослаб и еле держался на ногах. Майор заметил, что арестованный ежеминутно облизывает губы. Разрешил сесть, приказал подать стакан крепкого чая. Сергей не удержался и сделал несколько глотков. Фашист усмехнулся про себя и неожиданно мягко спросил:
— Я слышал, вы гитарист и, кажется, даже виртуоз.
— Да, — впервые утвердительно ответил Скриповский.
— Видите, как мы о вас осведомлены. Знаем и про матушку вашу, про хороший голос ее. Нам даже известна и ваша любимая песня — романс про костер и цыган. Я прошу вас: вот гитара, сыграйте и спойте. Лирическая песня, по-моему, помогает лучше ценить наше бренное существование на земле.
С изумлением слушал эту тираду подпольщик. И только последняя фраза помогла понять, куда гнет фашист.
Что-то жуткое, противоестественное было в этой сцене… Тучный, лысеющий, самодовольный офицер в новеньком, со всеми регалиями мундире, застывший у окна в мечтательной позе, с сигарой в руке. И сидящий на краю кресла гитарист в окровавленной рубашке, с рассеченной губой и заплывшим от синяка глазом.
Скриповский взял несколько аккордов. Вздохнул полной грудью и начал песню. Грустно-мелодично прозвучали слова:
Майор одобрительно кашлянул. И вдруг с уст певца задорно и громко сорвалось:
Гестаповец от неожиданности выронил сигару. Затем подбежал к Скриповскому и сапогом ударил в лицо. Из-за портьеры на спину узника бросилась овчарка.
В полночь гестаповцы увезли арестованных подпольщиков за город и расстреляли.
Гибель группы Капустина, новые аресты в депо, меры, принятые фашистами на железнодорожном узле (часть русских машинистов была уволена, другие переведены в кочегары) сделали свое дело. Диверсии на время прекратились. И тогда Бисениек решила повидаться с Филюхиным.
Иван Васильевич Филюхин трудился на транспорте с начала двадцатых годов. Он хорошо помнил времена, когда в депо приходили наниматься на работу сезонники в лаптях, а на строительстве дороги пользовались тачками. Трудолюбие и неугасимая страсть к технике помогли Филюхину стать замечательным машинистом и наставником многих дновских парней, начинавших свой трудовой путь кочегарами. Незадолго до войны его, несмотря на отсутствие диплома, выдвинули на должность инженера. С утра и до поздней ночи работал Иван Васильевич в депо. А воскресные дни отдавал саду. Пчелы и цветы были его страстью.
Когда пришли немцы, Филюхин некоторое время не работал, но вдруг вновь появился в депо и как ни в чем не бывало приступил к выполнению своих обязанностей. Работал усердно. Мастер Мюллер, распоряжавшийся деповскими рабочими, говорил своему другу — гестаповцу:
— Этот толстый чурбан Филюхин — золотые руки. Он любит деньги и почтение. Нужно делать вид, что его уважаем, и не бить по морде.
О том, что Иван Васильевич остался в Дно по заданию райкома партии, в городе знал лишь один человек — Анастасия Александровна Бисениек. Действовал пока Филюхин в одиночку, был очень осмотрительным… По дороге к нему Насте вспомнилась их первая встреча, в октябре. Пришла она тогда рано утром — перед уходом Филюхина на работу. Постучала, как положено, четыре раза в окошко и, как было условлено с Тимохиным, спросила: