Николай Масолов – Дновская быль (страница 10)

На протяжении 1942 года в Дновском районе активно действовало несколько подпольных антифашистских групп. Одной из надежнейших была группа патриотов в деревне Ботаног, расположенной в 25 километрах от Дно. В этот живописный уголок война пришла не сразу. Где-то шли бои, лилась кровь, а у озера с берегами, поросшими сиренью, в березовой аллее, туннелем протянувшейся вдоль проселка, стыла по вечерам дремотная тишина. Людям как-то не верилось, что страшная беда подходит к их избам. Кто мог знать тогда, что на невысоком холме у ветряной мельницы, где в весенние хмельные дни слышались шепот влюбленных и вздохи тоскующей гармонии, будет пролита кровь: фашистские пули оборвут жизнь многих жителей села.　

И только два человека в деревне почувствовали уже по-настоящему боль войны. Это были Нина и Валерий Ивановы — племянница и племянник местной учительницы Евдокии Ивановны Ивановой, присланные родителями в Ботаног из пограничного города Выборга… На всю жизнь запомнила Нина странный танцевальный вечер в городском саду в субботу 21 июня 1941 года. Было так весело и интересно крутиться в вихре вальса с молодыми армейскими командирами и курсантами пограничного училища! И вдруг один за другим партнеры стали исчезать. Вскоре в зале остались одни девушки. Домой Нина возвращалась с тревогой в сердце. Через несколько часов в небе над границей уже шел воздушный бой. Затем все смешалось в кучу: бомбежки, поспешное бегство из родного дома, вереницы беженцев. И вот наконец тишина далекой псковской деревушки, заботливая тетя, ее соседи, знакомые с детства, участливо расспрашивающие: как же там отец и мать остались, ведь пропадут ни за что.　

Фашисты появились в Ботаноге в августе 1941 года. Влетели на мотоциклах со свистом, гамом. Согнали всех до единого жителей на сходку и приказали немедленно сообщить, кто в деревне коммунисты и комсомольцы. Никто не назвал ни одного имени, даже дети, опрошенные отдельно, сказали дружно:　

— Нет у нас таких дяденек!　

С того часа так и повелось: в Ботаноге все за одного, одни за всех. Ботаног — деревня непокоренная.　

Прихватив съестного, гитлеровцы умчались дальше, гикая и стреляя. Когда расходились со сходки, Нина спросила у тетки:　

— Тетя, почему они так любят шум?　

— Шум пробуждает в невежде представление о силе, — ответила Евдокия Ивановна, — а фашисты нас вроде за дикарей считают. Вот и стремятся свою силу продемонстрировать.　

— Что же делать, тетя?　

Ответа не последовало.　

«Что делать?» Этот вопрос семнадцатилетняя девушка задавала теперь каждый день сама себе. Убежит под вечер к мельнице, сядет на пригорке, обхватит колени руками, смотрит, как курчавятся облака в небе, а в голове одна мысль, одна дума: «Что предпринять против врага? Что делать?»　

С осени деревню все чаще и чаще навещали парни — партизаны. Однажды один из них заглянул на исходе дня к Ивановым и, убедившись, что никого, кроме Нины, в комнате нет, без обиняков сказал:　

— А у нас к вам просьба, товарищ Иванова. Нужно побывать в Дно на улице Урицкого в доме сапожника Финогенова и передать его дочери Анастасии Александровне привет от сына.　

— И только-то? — обиженно спросила Нина.　

Улыбнулся незнакомец:　

— Да. Только. Скажите: «Я Нина, привет от Юры». Это пароль. А дальше что делать, Юрина мать научит.　

Так Нина Дмитриевна Иванова стала связной подпольного райкома. Так еще одна тонкая, но крепкая ниточка связала подпольщиков Дно с защитниками города Ленина.　

Накануне того памятного для девушки дня ночью в ее комнату ввалился брат, где-то пропадавший целые сутки со своими одногодками — пятнадцатилетними подростками. Был Валерий оборван, весь в грязи, но глаза светились.　

— Знаешь, Нина, — прошептал он заговорщически, — мы с партизанами такое натворили! Ух! И громыхнуло, когда гансы поехали по большаку, где мы мины подложили. Только смотри, не говори тете: рассердится.　

Славные ребята! Не опасности, не смерти страшились, другого боялись: попадет от родных за испорченную одежду.　

Узнав о возвращении племянника, Евдокия Ивановна не только не рассердилась, но и похвалила Валерия. Однако не обошлось и без замечаний:　

— Все правильно, дружок, одно нехорошо: про осторожность забыли. Грязных да оборванных вас вчера не только наши деревенские видели. А глаза нынче не у всех людей добрые.　

Евдокия Ивановна давно уже ждала момента, чтобы поговорить с Ниной и Валерием об их участии в борьбе против оккупантов. Сама она уже встречалась с представителем подпольного райкома. После этого договорились с некоторыми односельчанами о практических делах. Под ее наблюдением молодые патриоты сделали под школой тайник с искусно замаскированным входом. В нем хранились листовки, советские газеты, позже — оружие. Когда в Ботаног приезжали гитлеровцы или полицаи, в тайнике находили убежище связные и разведчики партизанских отрядов. На случай, если фашисты надолго оставались в деревне, имелся потайной «почтовый ящик» — дупло старого дуба на берегу реки Белки.　

Вскоре вокруг Евдокии Ивановны сгруппировалось боевое ядро подпольщиков. В него кроме Нины и Валерия (зимой юноша ушел в партизанский отряд) входили Елизавета и Герман Федоровы (отец их, Филипп Федорович, со второй дочерью, Екатериной, тоже ушли к партизанам), Мария Архипова. (Последняя была расстреляна в 1942 году карателями.) Активно помогали им Спиридонова Пелагея и ее дочь Александра, Архипова Анна, Григорий Лукин, Мария Васильевна и ее дочь Валя, сын деревенского старосты Василий Кондратьев и другие жители партизанской деревни.　

Всю зиму и весну 1942 года подпольщики обеспечивали связь партизанских отрядов с Дно, распространяли по окрестным деревням листовки и советские газеты, сообщали сведения о передвижении немецких частей в сторону Ленинграда. Евдокия Ивановна трижды встречалась в Дно с Анастасией Бисениек. Вместе переправляли они в партизанский лагерь бежавших военнопленных, медикаменты и большую партию теплого белья, собранного дновскими помощниками Бисениек.　

Жизнерадостная, деятельная, авторитетная среди населения пожилая учительница все время находилась на подозрении у гестаповских агентов, но прямых улик против нее не было. По доносу полицая из соседней деревни Иванову четыре раза арестовывали, на допросах жестоко оскорбляли, избивали плетками. После одного из допросов, отправляя Евдокию Ивановну из гестапо домой, начальник отделения СД вручил ей письмо на имя старосты, в котором говорилось, что в случае ухода учительницы Ивановой в лес к партизанам деревня Ботаног будет сожжена.　

Проникать в Дно с «посылками» из-за линии фронта становилось все труднее и труднее. Полицейские заставы на дорогах тщательно обыскивали подводы и пешеходов, даже в бидоны с молоком опускали специальные черпалки. И все же тетка с племянницей по-прежнему бесстрашно совершали «набеги» на усиленно охраняемый город. Где только не оставляли они в пути весточки из Москвы и Ленинграда: клали листовки в карманы возчиков, прикрепляли к дверным ручкам домов, свернув в трубочку втыкали в искрящийся голубоватый снег по обочине дороги, по которой двигались обозы.　

В конце зимы пришла беда. Вместе с Ниной в Дно для установления контакта с подпольщиками, появившимися на железнодорожном узле после гибели группы Капустина, пошел партизан Яковлев, в прошлом железнодорожник. В депо готовился взрыв поворотного круга, и Яковлев должен был передать указания штаба. Перед самым городом связная и партизан разошлись, договорившись встретиться на исходе дня в квартире Финогеновых. Часа через два Нина, побывав на базаре, таща небольшие саночки с мукой, свернула на улицу Урицкого. У поворота неожиданно встретила Анастасию Бисениек. Та, не глядя в ее сторону, быстро проговорила:　

— Уходи немедленно. Яковлев взят.　

Размышлять было некогда, и, хотя уже темнело, Нина сразу же покинула город. В дороге ее застала метель. Девушка выбилась из сил, но продолжала упрямо двигаться вперед, туда, где ждали ее верные друзья, которым несла она горькую весть. Она шла сквозь снег и ветер, и вьюга пела ей песню смелых — о мужестве и долге бойцов…　

Яковлев допустил оплошность: уходя в Дно, не взял документов на чужое имя. Когда он находился у Финогеновых, туда зашел наряд полевой жандармерии: проводилась частая в те дни проверка документов. Яковлеву пришлось показать свой старый паспорт. Полицай полистал его, посмотрел на разутую ногу парня и, подавая обратно паспорт, сказал:　

— Значит, сапоги чинишь, Яковлев?　

— Так точно, господин хороший, — бойко ответил партизан.　

— Якофлеф твоя имя? — неожиданно переспросил стоявший у двери фельдфебель-немец. — Где-то у меня Якофлеф записан. Надо смотреть список шлехт машинистов.　

Достав книжечку в сафьяновом переплете, гитлеровец стал просматривать какие-то списки. Через минуту, довольный, воскликнул:　

— Зер гут! Он!　

Щелкнули кандалы, и Яковлева повели к двери. Уходя, гитлеровец и приказал Финогенычу:　

— Завтра твои цвай дочка утром являйсь гестапо. Иначе — расстрел.　

— Чего-чего, а это вы можете. За ножку да об сошку.　

Полицай сделал вид, что не понял пословицы, но громко　

прикрикнул:　

— Помалкивай, старик, пока жив.　

Не удержался Финогеныч, ответил:　

— Мне-то что. Вам о жизни думать надо. Ныне полковник — завтра покойник.