Николай Масолов – Дновская быль (страница 11)
Полицай зло сплюнул и хлопнул дверью.
Вечером сестры держали совет: что делать?
— Может быть, стоит все-таки уйти из города? — предлагала Евгения.
Настя возражала:
— А родители? А непредупрежденные товарищи? Ты о них подумала?
Заканчивая разговор, твердо сказала:
— Подождем до утра. Я успела кое-кого в разведку послать. Спи. Утро вечера мудренее.
С рассветом вышли из дому. На углу соседней улицы стоял паренек. Когда женщины поравнялись с ним, услышали громкий шепот:
— Анастасия Александровна, все в порядке.
— Ну, теперь пойдем в гестапо, — улыбнулась Настя, — я буду гнуть линию обиженной, а ты немогузнайкой притворяйся.
Допрашивали сестер порознь — в разных кабинетах, разные следователи. Спрашивали об одном: зачем пришел Яковлев в Дно? Отвечали одинаково: бог его знает, он у отца сапоги ремонтировал, к нему ведь многие — и русские, и немцы — ходят, всем чинит обувь старик. Евгению через два часа отпустили, приказав:
— Чтобы в Дно твоей ноги больше не было!
Когда проходила по коридору, слышала, как сестра сквозь слезы говорила гестаповцу:
— За что вы меня терзаете? Ведь я от Советской власти пострадала…
Вернулась Настя во второй половине дня. Рассказала: гестаповцы делали ей две очные ставки с Яковлевым. Избитый до полусмерти, партизан говорить не мог и на все вопросы следователя лишь отрицательно мотал головой. На один миг взглянул он на Настю. Во взоре блеснуло что-то яркое, гордое. Но и этого мига подпольщице было достаточно, чтобы понять: примет человек любые муки, но не выдаст товарищей.
После расстрела Яковлева комендант Дно опубликовал распоряжение, в котором говорилось:
«Въезд в гор. Дно для граждан, имеющих удостоверения, разрешается только по главным дорогам. Тот, кто приблизится к городу по закоульным путям, рискует быть обстрелянным сторожевыми постами.
Беженцам въезд в гор. Дно воспрещен».
На некоторое время Бисениек стала особенно осторожной. Нужно было обмануть бдительность гестаповцев, установивших за ней наблюдение и подсылавших на квартиру Финогеновых соглядатаев и провокаторов. К счастью, действовали они весьма неуклюже и примитивно. Один из них, оставшись однажды наедине с Александром Павловичем, трагическим шепотом произнес:
— Отец, я партизан. Помоги мне связаться с друзьями Яковлева.
В ответ — ни слова. Провокатор опять свое твердит:
— Я партизан.
— Бывает, что и вошь кашляет, и курица петухом поет, — съехидничал Финогеныч, затем, помолчав, сердито крикнул в соседнюю комнату:
— Настя, выдь-ка на улицу, позови полицаев. К нам партизан заявился.
Провокатора точно корова языком слизнула. Кубарем вылетел из дома.
Томиться в бездействии — нелегкое испытание, особенно для такой деятельной натуры, какой была Бисениек. А тут подоспело новое горе. С большим опозданием пришло сообщение о гибели в бою Василия Ивановича Зиновьева. Отряд «Дружный» участвовал в крупном налете объединенных партизанских сил на фашистские части, расквартированные в городе Холм.
Эта операция проводилась в середине января 1942 года. Партизаны ворвались в город. Под сильным огнем отряд Зиновьева выбил гитлеровцев из здания комендатуры и приблизился к тюрьме. Услышав шум боя поблизости, узники запели «Интернационал». Дновцы бросились в атаку. В этот момент пуля и сразила Зиновьева.
Тяжело скорбела Настя по мужественному коммунисту, подавшему ей в трудное время руку помощи. И о сыне старшем думы одолевали, хотя вместе с сообщением о гибели Зиновьева передали ей из соседнего района, где зимовали партизаны, что жив, здоров Юрка, за боевое отличие награжден медалью «За отвагу» и представлен к ордену. Но что поделаешь с материнским сердцем?
В контакте с городскими подпольщиками смело работали летом и осенью 1942 года небольшие антифашистские группы на железнодорожной станции Морино, в деревнях Лукомо, Юрково, Скугры. Под их воздействием население срывало распоряжения оккупационных властей о поставках продовольствия, земельную «реформу» и другие мероприятия, проводимые гитлеровцами. О том, что это было так, нередко выбалтывала фашистская газетенка, издаваемая на русском языке. 4 июля 1942 года в статье «О старостах деревни» она писала:
«Весной было предложено организовать общественные огороды для нужд германской армии. Далеко не все старосты выполнили это распоряжение, а те, которые и произвели посев, не следят за состоянием огородов. В результате огороды покрылись бурьяном, урожая не жди».
Признание ценное, лучше не скажешь.
По-прежнему энергично и очень осторожно действовал Иван Васильевич Филюхин. Ему удавалось частенько проникать на железнодорожные пути, когда в Дно скапливались эшелоны, идущие к линии фронта. Нет-нет да и встретит знакомого машиниста, а то и своего ученика. Много не поговоришь, когда кругом охрана и шпики снуют, но все же получить необходимую информацию было можно. С риском для жизни передавал старый мастер верным людям газету «Дновец» от 10 июня 1942 года. В ней был помещен короткий рассказ о борьбе и гибели машинистов — коммунистов Капустина, Скриповского, Давыдова. Под статьей стояла подпись «Матвей Т.» В городе знали: статью писал секретарь райкома Матвей Иванович Тимохин.
…Уходил эшелон в сторону Ленинграда. Мелькали километровые столбы. Вдоль полотна железной дороги виднелись замаскированные зелеными сетями позиции зенитных батарей. Точно живые, смотрели из-под сетей в небо темные зрачки пушек. Выглядывал в окно машинист и беззвучно шептал: «Это все против наших». Г олову сверлила мысль: «А что же я делаю? Тоже смерть везу для своих». И жгло, нетерпимо жгло письмо Матвея Т., спрятанное в потайном кармане у сердца… А вокруг вечерело. Лучи заходящего солнца уже с трудом пробивались к мшистым стволам деревьев, надвинувшихся, точно туннель, на ветку железной дороги.
…Не выдержало русское сердце. Схватив ломик, машинист обрушил его на голову стоящего рядом гитлеровца. Затем замедлил ход и, спрыгнув в густую траву, исчез в лесных дебрях… Было это на участке Дно — Оредеж осенью 1942 года.
Для ускорения прохода эшелонов немцы задумали перешить путь Дно — Дедовичи. Для работ насильно мобилизовали железнодорожников, крестьян окрестных деревень. По договоренности с Анастасией Бисениек Филюхин отправился туда в один из воскресных дней. С собой прихватил десяток газет с обращением подпольного райкома партии к работникам транспорта.
Появился Иван Васильевич на стройке во время обеденного перерыва. Стояла жаркая погода.
Истомленная бездождьем земля была раскалена. Люди в поисках прохлады разместились в кустарнике. Филюхин быстро нашел своего человека — стрелочника с соседнего полустанка. Около Степана сидело несколько деревенских парней. Иван Васильевич подошел к ним незаметно, прислушался. Чернявый рабочий жевал ломоть хлеба и говорил зло:
— Работать заставляют от темна до темна, а даже питья привезти не могут.
— И не пикнешь, — вступил в разговор крестьянин, — да что поделаешь, когда кругом такой разор?
Неожиданно за его спиной раздалось:
— Разор, говоришь? Это верно.
Увидев незнакомого человека, сидевшие на траве поднялись, хотели уйти. Степан остановил их:
— Подождите. Не бойтесь, это наш товарищ. А вы, Иван Васильевич, продолжайте, а то они меня замучили, все время расспрашивают: как жить, как поступать?
— Я докладчик никудышний, да и времени в обрез. Берите-ка, ребята, по газетке. Тут написано, как поступать.
И Филюхин зачитал:
«Товарищи путейцы, разрушайте железнодорожные пути. Движенцы, делайте заторы в движении, организуйте столкновение поездов и крушение их. Паровозники, уродуйте паровозы при ремонте…»
— Вот это правильно! — воскликнул рабочий.
Филюхин усмехнулся:
— Да вот только вы неправильно поступаете. Вас заставили дорогу строить, значит, вы путейцы теперь. Значит, это к вам относятся слова «разрушайте железнодорожные пути».
Увлеченные разговором, Иван Васильевич и Степан поздно заметили приближающегося полицая-надсмотрщика.
— Чего развалились? — набросился на рабочих фашистский прихвостень. — Здесь вам не гулянка. Работать надо.
Пьяно икнув, полицай грозно уставился на Филюхина:
— А ты кто такой? Почему здесь?
Отступать было поздно, и Иван Васильевич сам перешел в наступление:
— Прошу не тыкать. Я мастер депо и разыскиваю здесь сына. Вот мой документ.
— Прошу прощения, господин мастер, — насупившись, ответил полицай.
И все же о посещении Филюхиным участка строительных работ стало известно Мюллеру и его другу из гестапо. Донес полицай.
Через сутки после приезда Филюхина ночью из рабочего барака исчезло десять человек. Их увел к партизанам чернявый парень. Уходя, он прикрепил к наружной стенке барака газету с призывом к железнодорожникам, подчеркнув красным карандашом фразу «Товарищи путейцы, разрушайте железнодорожные пути!»
Мюллер как бы невзначай спросил Филюхина, был ли он на строительстве. Иван Васильевич невозмутимо ответил:
— Был, господин Мюллер. И даже пришлось пьяного полицая отчитать. Прямо скажу: плохо несут они службу, больше о водке, да о бабах помышляют. Если бы полиция добросовестно выполняла свои обязанности, разве кто посмел бы всякие вредные разговоры вести? А я их краем уха слышал…