Николай Масолов – Дновская быль (страница 5)
Фашисты стремились поломать души советских людей, убедить жителей оккупированных городов и сёл в неминуемой победе немецкого оружия. Издававшаяся в городе на русском языке фашистская газетенка писала: «Советское правительство покинуло Москву и находится в Иране», «Почти все войска Советов разбиты и никогда больше не поднимутся…» 11 сентября она вышла с крикливой сенсацией: «Дни Ленинграда сочтены! Красный Балтийский флот остался без моря!»
Издатель газеты гитлеровец Шуммер, помощники его — предатели Зубков и Белевский врали много и неумно. О прошлом России в газете, например, писалось: «Страна наша до 1913 года была самой богатой в мире сельскохозяйственной страной… Русские нищие не знали, куда девать собранные куски хлеба…»
И все же жители на первых порах брали газету. Жадно всматривались люди, оглушенные всем происходящим и напуганные террором, в сводки с фронта, пытаясь среди лжи распознать: как-то там Ленинград? Неужто и впрямь бои идут на Васильевском острове?
И вдруг среди бела дня со стен зданий, с заборов в адрес оккупантов зазвучало гневное: «Разбойники и наглые вруны!» Обращаясь к дновцам, подпольный райком партии сообщал: город Ленина стоит как утес. Никогда он не сдастся на милость врагу. А в конце листовки было сказано: «Мы здесь, мы с вами, дорогие товарищи!»
Появлению первых листовок в городе предшествовало одно небольшое событие на улице Урицкого, в доме, где жили Финогеновы…
В городе Александр Павлович и его супруга Гликерия Степановна были старожилами. Здесь они родились и выросли. Здесь в яблоневых садах и на железнодорожных путях в неустанном труде быстро промелькнула их молодость. Александр Павлович работал сцепщиком на железной дороге. В 1914 году его забрали «служить царю-батюшке». Вернулся с фронта отец восьмерых детей инвалидом. «Германец газом зрение и внутренности попортил», — жаловался он друзьям. Вернулся к разбитому корыту: из казенной квартиры семью солдата выгнали жандармы; в небольшой комнатушке, где ютилась Гликерия Степановна с детьми, прочно поселилась нужда.
Запил солдат, а потом сколотил «липку» — специальный табурет для сидения — и начал сапожничать, затаив глухую ненависть к жандармам и полицейским, ко всему самодержавию. Вскоре за ним утвердилась репутация хорошего мастера.
Шли годы. Дети выросли. Двое умерли, остальные разъехались. С родителями жила только Настя с сыновьями.
Накануне Великой Отечественной войны Финогенычу (так звали дновцы старого сапожника) перевалило за семьдесят, но работал он с молодым задором, и от заказчиков не было отбоя. По-прежнему любил мастер рюмку, был крут в семье, остр на язык.
…В то утро Финогеныч заканчивал ремонт сапог. В комнате, развалившись в кресле, сидел заказчик — рыжий, пожилой немец. Этот гитлеровец часто заходил к сапожнику и требовал привести в порядок то хромовые сапоги, то дамские туфли. И всегда, ожидая окончания работы, садился напротив Александра Павловича и начинал философствовать. Финогеныч обычно слушал молча, иногда неопределенно хмыкал в бородку, на вопросы отвечал невпопад, какой-нибудь непонятной для немца прибауткой.
Насте нездоровилось. Прислушиваясь к разговору немца с отцом, она полудремала. Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге появился Юрка. Увидев сына, Настя вздрогнула и вскочила, а тот, заметив гитлеровца, как ни в чем не бывало прошел к шкафу и начал там что-то перебирать. Немец насторожился и, подойдя к юноше, строго спросил:
— Ты почему не ходил своей муттер раньше?
— К тетке в деревню ездил. Вот пропуск.
— Ты есть комсомол?
— Нет.
— Гут. — Немец заулыбался и уже наставительным тоном добавил: — Фаш весь советска порядок — шлехт. Мы вам будем помогаль делать новый порядок. Но вы не толшен мешать нам.
— Ну, это дудки! — выпалил неожиданно Юрка.
Фашист вновь насторожился и сердито бросил:
— Што такой дудка?
Финогеныч проворно поднялся с табуретки и, подойдя к гитлеровцу, почтительно залебезил:
— А это музыка такая, ваше благородие, дудкой называется, вроде трубы. Парень мастак на ней играть, а она затерялась где-то… — И, протягивая сапоги, с улыбкой закончил: — А вот и сапожки на ваши ножки…
Немец взял сапоги. Придирчиво осмотрел их и направился к выходу. В дверях он повернулся:
— Дудка — это гут. Оркестр. Марш, марш…
Когда фашист ушел, Юрка вынул из кармана руку и положил на стол гранату-лимонку.
— Убери бомбу, — набросился на него дед, — хорош, «дудка»! По всему видать, не клевал тебя жареный гусь в зад.
Юрка понял: дед осерчал. Эту поговорку он пускал в ход всегда, когда был недоволен чьим-то молодечеством.
Полтора месяца Анастасия Александровна ждала посланца от Тимохина, но никогда не могла предположить, что связным райкома будет ее сын. Весь день, вечер и ночь провели они вместе и все никак не могли наговориться. На рассвете Юра ушел. В отряд он уносил ценнейшую информацию о положении в городе и гарнизоне.
Провожая сына, Настя неожиданно по-бабьи разревелась. Юра впервые видел плачущую мать. Растерявшись, он еще раз обнял ее и попросил:
— Мамка, не надо. Ведь ты такая сильная. Я всегда гордился тобой. А Матвей Иванович так мне и сказал: «Райком очень надеется, парень, на твою мать».
Точно теплой волной омыли сердце Насти последние слова сына… Стихли шаги на лестнице. Бесшумно открылась входная дверь. Прижавшись лицом к стеклу, Настя напряженно всматривалась в темень, поглотившую Юрку. На улице было черно, как в угольной яме, но ей казалось, что она различает его рослую фигуру.
Легла на кровать, но заснуть не могла. Опять подошла к окну. Нахлынули воспоминания… Вот она, пятнадцатилетняя, стоит, как и сейчас, прижавшись лицом к стеклу. Только за окном все движется: мелькают сжатые поля, деревья в осеннем убранстве. Над низинами клубится густой туман. Раннее утро. В вагоне все спят. Рядом похрапывает отец. А она все смотрит и смотрит вдаль. На душе страшновато: какой-то он, этот самый Питер, куда мчит их поезд?.. Было это в далеком 1914 году. Семья разрасталась, и перед уходом на царскую службу Александр Финогенов решил отвезти смышленую и бойкую Настю в столицу. Знакомые обещали пристроить девочку на фабрику…
Припомнился приезд на рождественские дни домой спустя три года. Было так приятно идти по родному городку и слышать за собой приглушенный разговор:
— Смотри-ка, да никак это Финогенова Настя?
— Совсем питерская стала!
Приезд Насти домой был большим праздником для семьи, особенно для малышей. Питерская швея привезла из столицы подарки: леденцы, бруски спрессованных крошек от конфет, а главное — много всевозможных обрезков от тканей с марками и штемпелями различных фабрик. Из этих обрезков она весь свой короткий отпуск обшивала меньших братьев, да и сестер постарше себя. Бывало, заберется на подоконник — шьет и поет. Мать подойдет, скажет:
— Шла бы ты, дочка, погулять. На улице морозно, хорошо. Пойди, подыши свежим воздухом.
Улыбнется в ответ:
— А мне и здесь, мама, хорошо.
И вновь мелькает иголка в проворных руках. И вновь звенит девичий голос. Пела Настя грустные песни — «Лучинушку», «Вечер вечереет», но в сердце девушки жила радость: она любила и была любима…
Память воскресила дорогое, заветное… Поздний апрельский вечер 1917 года. У Финляндского вокзала столицы плещется людское море. Огни прожекторов. Знамена. Флаги. Восторженные возгласы. И улыбки — тысячи радостных лиц.
В толпе, встречавшей Владимира Ильича Ленина, возвращавшегося из эмиграции в Петроград, прижатая к перрону, стояла и она, Настенька Финогенова. Рядом с нею, цыганочкой (так звали Настю фабричные подружки), сжав ее локоть, застыл Борис, единственный, любимый. Борис был намного старше Насти, работал в большевистском подполье. Он-то, как утверждали на фабрике, и «заразил Финогенову революцией».
Прозвучал над притихшей площадью пламенный призыв вождя: «Да здравствует социалистическая революция!» Толпы народа двинулись к дворцу Кшесинской. Вместе со всеми за ленинским броневиком, взявшись за руки, пошли и Борис с Настей.
Остаток ночи они провели, гуляя по набережной. С моря тянуло свежим ветром. Он холодил и одновременно горячил лица. Борис и Настя устали: почти сутки провели на ногах. Очень хотелось есть: с утра не было во рту и маковой росинки. Но они продолжали бродить по невскому граниту. Настя заливчато смеялась, мечтала вслух о грядущей счастливой жизни. Неожиданно девушка замолчала и попросила:
— Ну, скажи, Боренька, о чем ты сейчас думаешь? На собраниях первый оратор, а сейчас — молчишь.
Борис рывком поднял Настю на руки, закружил, а опуская на землю, горячо прошептал на ухо:
— Настенька, зоренька ты моя ясная…
Радость от того, что этот сильный человек нуждается в ее ласке, любит ее, наполняла сердце Насти до краев. В глазах вспыхнули и заискрились огоньки.
Нет! Не весеннее сумасбродство прорвалось в молодую кровь. Не случайно страстно-горячее увлечение заполнило душу. Всем своим существом Настя понимала: пришло большое, настоящее чувство — яркое, как лучи апрельского солнца, чистое, как родник у лесного озера…
В декабре 1917 года Борис был убит. Темной, промозглой ночью его сразила пулеметная очередь, когда он нес патрульную службу на набережной Невы. Стреляли с «черного ворона» — закрытого автомобиля, сеющего по ночам смерть и панику на улицах революционного Петрограда.