Николай Марков – Думские речи. Войны темных сил (страница 17)

Итак, господа, еще в 1900 году у дворян оставалось всего 54 000 000 десятин земли. Сейчас, если не ошибаюсь, эта цифра уже приблизилась к 40 000 000 с чем-то – из этого вы видите, как идет обезземеление этого сословия. Вероятно, скоро наст у-пит время, когда последний дворянин, один из тех «зубров», о которых я когда-то говорил (Гегечкори с места: «Честь вам»), – это с моих слов, исказив мою мысль, распространили это прозвище по всей России враги дворянства, этот последний «зубр» будет бережно сохраняться русским народом, и будут его ласкать, будут говорить: это последний дворянин, последний из тех, кто умел (смех и шум слева), заботиться о народе и не думать о своем чреве. Так вот, господа, у 1 000 000 дворян в настоящее время 54 000 000 десятин. Если вы разделите на души, то увидите, что на душу дворян приходится 54 десятины.

Конечно, с крестьянской точки зрения, это очень много, но я хочу напомнить тем, кто так лакомится на дворянскую землю, которая все же дает крестьянам до 500 000 000 руб. заработка, я напомню им о той земле, которая принадлежит киргизским кочевникам10, которые не пашут, которые никакого заработка ни на один грош не дают русскому народу. У киргизов имеется земли гораздо больше. У 500 000 уральских киргизов – 23 000 000 десятин; у 600 000 семипалатинских киргизов – 43 000 000 десятин; у 400 000 тургайских киргизов – 41 000 000 десятин; у 700 000 акмолинских киргизов – 47 500 000 десятин; у 500 000 бурят забайкальских – 23 000 000 десятин. Я подсчитал, и вышло, что на душу каждого степного киргиза приходится по 77 десятин; здесь об этом, господа, мы не слыхали ни слова. Я слыхал, когда говорили: отнимите у дворянства, которое дает заработок народу, отнимите у тех, кто кормит трудовой народ, дает народу множество хлеба, мяса и прочей пищи, но ни одного слова не слыхал я, чтобы говорили: отнимите и возьмите у тех, кто государству пользы никакой не приносит и никакой пищи государству не дает, кто пользуется 77 десятинами земли на душу, в то время как русские дворяне имеют на душу 54 десятины земли. Вы, которые говорите о справедливости, поменьше бы о ней говорили. (Милюков с места: «Поменяйтесь с киргизами».) В особенности я обращаю эти слова к члену Думы Шингареву, который говорил: не отвертитесь от отчуждения. А киргизы, господин Шингарев, отвертятся от отчуждения? Или вы их помилуете? (Смех; рукоплескания справа.)

Здесь я коснулся вопроса об отчуждении; по существу, нет особой разницы между даровым и платным отчуждением, хотя, конечно, правовая разница тут громадная, но я касаюсь не правовых точек зрения, а вопроса по существу. По существу, я не вижу особой разницы между принудительным отчуждением хотя бы по одной из известных нам формул и между отчуждением за очень большой выкуп, какой сейчас практикуется. Для меня все это одинаково; для меня отчуждение частных земель есть государственное бедствие. Для меня все равно, получит ли Марков за свою землю по 1000 руб. за десятину, когда она стоит 200 руб., или же его зарежут и отнимут землю даром. Это для меня в высокой степени безразлично. Для меня важно то, что Марков 2-й давал государству пищи, мяса, хлеба, а у него отняли землю и отдали Мерзлякову, который будет давать меньше и тем будет заставлять народ голодать. Вот это для государства важно, а все остальное для него не столь важно. (Рукоплескания справа.)

Здесь говорили о том, что политика недавних лет и даже политика более давних лет, довиттевских, была вредна для дворянства. Это говорил специалист по истории. Я расширю речь историка, я скажу, что это было вредно не только для дворянства, но и для всего народа; эта политика была вредна всему народу, и она привела Россию к теперешнему бедствию. В этом отношении я совершенно согласен с тем историком, который в этом был случайно прав. И эту вредную политику теперь надо бросить, надо всякий запах господина Кутлера11 испарить из теперешней земельной политики, и не дай Бог, чтобы отрыжка кутлеровского режима продолжала оставаться в наших крестьянских, дворянских и иных учреждениях. (Рукоплескания справа; Милюков с места: «Отрыжка товарища министра».)

Тут раздавались речи, что помещикам выгодно продать свою землю, что они, получив свои деньги, на эти деньги поедут в Карлсбад или в Ниццу и будут великолепно жить. Это, конечно, совершенно верно с точки зрения узкого эгоизма, конечно, отчего не получить справедливую кадетскую цену и затем бездельничать. С точки зрения личного благополучия это великолепно, но с точки зрения государственной, когда известно, что через это народ будет приведен голоду, к нищете, когда надо еще платить за это вредное дело «справедливую» цену, то это есть безумие и преступление. Не забывайте, господа, что требование отчуждения земли основывается вовсе не всегда на недостатке земли. Об отчуждении земли говорят везде, даже в Перми; пермские депутаты в особенности здесь по этому поводу горячились. А посмотрите-ка: именно в Пермской губернии на мужскую крестьянскую душу приходится почти 5 десятин земли, а, например, в Саратовской губернии 3 десятины не хватает, в Курской – 2 десятины, в Киевской 1,5 десятины нет на душу, а в Польше так даже 1 десятины нет. Между тем пермяки жалуются, а поляков мы еще не слыхали; из Киева тоже помалкивают, куряне сравнительно тоже не так нападают на Правительство и не так возмущаются, как пермяки. Мы видим, что самое большое количество жалоб, самое большое неудовольствие идет оттуда, где земли в пять раз больше, а там, где ее в пять раз меньше, – там как будто довольны, там и недоимок не бывает. В Самарской губернии было в 1907 г. 13 500 000 руб. недоимок, а земли между тем там в пять раз больше, чем в Киевской губернии. Как же это объяснить? Ведь если провести теорию отчуждения земель в жизнь, если действительно произвести уравнение земель, то курские крестьяне, получив частновладельческую землю, все же будут иметь по 3 десятины на душу, а пермяки и до передела имеют по 5 десятин. Что же, господа пермяки, неужели вы добавите свою землю, пришлете литки в Курскую губернию? (Кондратьев с места: «Пожалуйста, хоть 20 десятин».) Нет. Я думаю, что вы мечтаете к своим 5 десятинам добавить еще 10 десятин. У вас, господа пермяки, знаете, аппетит велик: вы по одежке лучше протягивайте ножки.

Я к тому это привел, что все рассказчики, в особенности оттуда, где земли и без того много, – все эти пермские и вятские священники, которые вопят о бедствии пермских крестьян, они просто хлопочут о том, чтобы крестьянство пермское могло продолжить бездельничать, как оно бездельничает сейчас. Но содействовать этому Государственная Дума не должна. Государственная Дума должна призывать к труду, а не к безделью. Берите пример с поляков: поляки молчат, говорят, что могут жить при 3/4 десятины земли, а вы при 5 не можете! Разве у поляков лучше земля? Там есть и пески, и болота, но поляки трудятся, вкладывают пот и кровь в свою землю, и вы, русские пермяки, стыдитесь поляков.

Я считаю, это мое глубокое убеждение, что все те, кто при данных условиях стоят за отчуждение частной земли – за даровое ли, за деньги ли, за справедливую или несправедливую цену, в какой бы то ни было форме, – все эти люди стоят за голод и нищету русского народа. (Голоса: «Браво, верно!»)

Теперь поговорим об общине. Закон 9 ноября издан Именным Высочайшим Указом, и с моей точки зрения, этот Именной Высочайший Указ, конечно, не может быть отменен иначе как Самодержавной волей. Но дело не в том, дело в том, что я приветствую суть, смысл, существо этого закона. Приветствую потому, что я вижу в нем разрешение крестьянам свободного выхода из общинного землевладения, не из общины, о которой здесь говорили как об историческом явлении, то есть форме общежития, а из общинного землевладения.

Общинное землевладение есть не что иное, как крепостное землевладение, где свободная воля каждого отдельного крестьянина закрепощена волею тех, которых здесь так хорошо назвали анархической толпой; я прибавлю – пьяной сплошь и рядом толпой. Отдельный крестьянин, отдельный русский крестьянин – прекрасный, добрый, хороший, отзывчивый человек, но когда они собираются толпой, когда они составляют из себя общину, когда эту общину разные писари споят водкой, тогда действительно эта община является зверем, и с этим зверем надо бороться. (Гегечкори с места: «О! Вот это так!»)

Я приветствую закон 9 ноября как акт раскрепощения свободной воли крестьянской от крепостной зависимости и ставлю этот закон в ряд с Манифестом 19 февраля, я верю, что он будет иметь если не такие же, то близкие к нему по размерам последствия. (Голос справа: «Браво!») И когда русский крестьянин сделается, наконец, землевладельцем, тогда Россия будет достаточно богата, и не останется на Руси бед, на кои мы часто основательно, а часто и неосновательно жалуемся. (Голоса справа: «Браво!») В общине, господа, крестьянин пропадает – это мы знаем все. В особенности те, кто живет в черноземных губерниях. Сплошь и рядом мы видим села в 10 000, в 15 000 жителей, скученными у той реки, в которой господин Тимошкин желает ловить рыбку. Нет, господа, когда 10 000 или 15 000 мужиков живут скученно на реке, там рыбки не может быть, оставьте и думать о рыбке, в такой воде, кроме грязи и тины, ничего нет, и никакая рыбка там не может существовать. Община гибнет оттого, что при чрезвычайной скученности ее поля сплошь и рядом тянутся за 20-30 верст от деревни. За иной копной крестьянин выезжает утром, обедает в поле, а возвращается вечером с этой копной хлеба. Вы поймете, кто знает сельское хозяйство, что это значит, это значит не иметь никакой земли, и сами крестьяне, которые живут в деревне, знают, что значит община, они говорят нам, как это говорил Дворянинов, что община губит всякую энергию, всякое желание улучшить свое хозяйство. Невозможно при общинных условиях вести хорошее хозяйство, а если нельзя вести хозяйство, то нельзя добыть и достаточно пищи для народа. От переделов общинной земли у нас в Курской, Воронежской и других губерниях земля затягивается песками, зарывается оврагами, и никто не желает затратить серьезные средства на борьбу со злом, никто не желает затратить свои средства на пересыпку оврагов, на облесение песков, ибо всякий знает, что потом соберется пьяная толпа, какой-нибудь сосед из богатеньких выставит то или другое количество водки, и эти облесенные пески, эти исправленные овраги от него попросту отберут. У нас оврагами и песками уничтожено, быть может, более земли, чем собираются получить от помещиков. От скопления населения в одной деревне происходит страшное хулиганство мальчишек и молодежи. И это вовсе не пустяки: в деревнях нельзя завести огород, сад и ничего культурного, нельзя потому, что там, где скучено 10 000 дворов, никакого огорода или сада не может быть.