Николай Марков – Думские речи. Войны темных сил (страница 16)

По -моему, совершенно ясно, ч то от передач и земл и в к ре-ст ьянские рук и п роизошло бы еще худшее бедствие, еще большее голодание, еще большая нищета. Если это и есть цель, к которой стремятся, чего я, впрочем, не допускаю среди здесь присутствующих, тогда, конечно, вам и книги в руки, делайте это отчуждение; но если вы стремитесь к благу народа, то воздержитесь от отчуждения земли и призадумайтесь над этим вопросом. Бедствие нашего земледельца, нашего крестьянина в особенности, заключается в том, что, как вычислила опять-таки статистика, в целом громадном земледельческом районе, к которому принадлежит и наша Курская губерния, крестьянин в среднем работает в год 85 дней, а 280 дней он пребывает в ничегонеделании. Я это говорю не в упрек крестьянину; не потому он ничего не делает 280 дней, что он ленив, избави Бог, но просто ему нечего делать, просто он может работать только в течение летних месяцев, за вычетом всех праздников, в которые он не работает в силу религиозных причин, и затем, начиная с «заговен», как мы говорим у себя в Курской губернии, то есть с 14 ноября и до Пасхи или до Благовещенья, крестьянину нашему нечего делать, его труд остается без применения, кроме случаев, когда он находит применение своему труду в соседней владельческой экономии. Опять об этом я должен вам напомнить. Если, господа, какой-либо рабочий вам скажет: я работаю 85 дней, а 280 отдыхаю, объясните мне, почему я беден, – то вы, пожалуй, ему скажете: да ты с ума сошел, что спрашиваешь; ты беден оттого, что работаешь только 85 дней, а 280 дней отдыхаешь. Когда то же самое говорят крестьяне, то нам говорят о каком-то малоземелье. Я вижу тут явное противоречие; о каком малоземелье говорят, когда ясно и определенно видно, что крестьяне страдают от невозможности применить свой труд, и Менделеев признал, да я думаю, что и вы сами не откажетесь согласиться с этим, что от количества полезно затраченного труда зависит достаток крестьянства. Ни о каком малоземелье в данном случае нечего говорить, надо говорить о том, как применить и куда деть величайший, громаднейший запас неиспользованного крестьянского и рабочего труда. Когда вы начнете говорить об этом, то, я думаю, и левые, и правые станут на одинаковую точку зрения и найдут почву для взаимного соглашения. Когда же нам говорят, чтобы человека, 85 дней работающего и 280 не работающего, лишить окончательно всякой возможности заработка и что это делается для его счастья, то, простите меня, я отвечу так: вы, господа, весьма странно рассуждаете, это построение вашей логики странно. Я не говорю уже о том, что количество пищевых продуктов с переходом частных земель в руки крестьян, несомненно, должно понизиться. И это не только будет, но за последние три года это уже и происходит: все люди, которые покупают хлеб, мясо – все, что зависит от земледелия, в ужасе от страшных цен, которые в эти последние три года делают почти невозможной жизнь человека среднего достатка, не говоря уже о бедных. И отчего, вы думаете, это происходит? Говорят, там революция и так далее, это все может быть, но главным образом это происходит оттого, что большое количество культурных хозяйств так или иначе прекратили свое дело, и произошло сокращение производства пищи, сократилось количество пищи народной, и пища эта вздорожала. Это вы на своей спине испытываете, и против этого нельзя спорить.

И если дальше пойдет это самое движение, если дальше будет уничтожаться производство пищи, которой и теперь уже недостаточно народу, то вы поведете народ не ко благу, а к нищете и разорению и, конечно, к настоящей революции, к полной анархии, когда будут резать поголовно сосед соседа, без разбора сословий и классов. Вывод, господа, из этой части моей речи тот, что русская земля без различия всяких сословий должна принадлежать исключительно частным, а никоим образом не общинным землевладельцам, ибо они не умеют и не могут давать достаток пищи народу. Этот вывод режет ваше ухо, но я его все же делаю и говорю об этом в особенности по адресу крестьян, которым желаю сказать громкую правду.

Я эти мысли свои уже развивал перед своими избирателями; находясь в более счастливых условиях, чем господа левые, я имел возможность говорить со своими избирателями, и вот эти самые положения свои я развивал перед крестьянами. И я встречал горячие возражения. Вероятно, и из вас многие думают: что же в ‹…› итоге? В окончательном итоге вы желаете всю землю у крестьян отнять и отдать помещикам? На это я отвечу, что это вовсе не так, в окончательном итоге я считаю, что те люди, которые боятся, чтобы из крестьян не поделались землевладельцы мелкие и средние, хотят принизить народ и помещиков до уровня общинного землевладения, я же хочу, наоборот, общинных землевладельцев повысить до уровня помещиков и полагаю, что моя точка зрения ближе ведет к благу народа, чем их. Я думаю, что нужно содействовать, как, по-моему, закон 9 ноября это и делает, тому, чтобы общинное крестьянство стало сильнее выдвигать из своей среды всех тех, кого тут называют крестьянами-помещиками, ибо в них я вижу и силу народа, и благо народа. Я нисколько не опасаюсь того, что часть крестьян при этом неизбежно обезземелеет; да, несомненно, обезземелеет, и опять-таки в этом я не вижу ни малейшего зла. Я считаю, мысль, чтобы было можно в ХХ столетии тешить себя идеями XVI, XV столетий, – мысль нелепая. Нелепо убеждать наш народ, что все 150 000 000 или там 130 000 000 русского народа имеют право на землю и должны заниматься только земледелием, – это, господа, вздор, с этим нужно покончить, этого не может быть, и этого не будет, и нигде в мире этого нет. Несомненно, крестьянство, с одной стороны, должно выдвигать хозяев-землевладельцев хороших, средних, мелких и, может быть, крупных, с другой стороны, должна обезземелиться часть крестьян наиболее слабейшая в хозяйственном отношении, но, быть может, очень сильная в других отношениях. На других поприщах, быть может, эти слабые хозяева будут Ломоносовыми, может быть, они создадут культурные перевороты, которых вы, господа левые, и во сне не видали, но землей они не должны заниматься потому, что показали себя слабыми в хозяйственном отношении. И скатертью им дорога, пусть уходят, а те, кто из них сильнее, те пусть остаются.

Говорят о кулаках. Что такое кулак? Это хороший деревенский хозяин, который действительно каждую копейку бережет и умеет извлекать из своего состояния больше, чем это делают растопыры – люди, которые растопыривают руки и землю теряют. (Голос справа: верно.) Я, господа, всецело считаю, что хозяйственный кулак полезнее бесхозяйственного растопыры. Нам говорят, что безземельные крестьяне – это что-то такое ужасное, появится пролетариат. Я не знаю, что подразумевают под этим словом; иные, может быть, подобно купчихам Островского9, боятся этого слова, как жупела и металла. Я лично слова «пролетариат» нисколько не боюсь и считаю, что не может быть государства, в котором нет рабочего пролетариата, а если такие государства и существуют, то эти государства бедствуют, как бедствует Индия, Россия и им подобные. Рабочий пролетариат в известном, не чрезмерном количестве необходим для промышленности, необходим и для сельского хозяйства. Я не боюсь об этом говорить, ибо хороший рабочий со своей заработной платой будет жить гораздо лучше, чем скверный растопыра, который нищенствует на своем наделе, ничего не получает и только просит милостыню от государства. Те угрозы нарождением пролетариата, которые мы здесь слышим справа и в особенности слева, что меня, признаться, чрезвычайно удивило, ‹…› мне кажутся весьма неосновательными. Точно мы действительно в России использовали весь наш земельный фонд. Те, кто говорит о том, что если в деревне Ивановке третья часть крестьян обезземелится, то они пропали, те или не понимают, о чем говорят, или они просто говорят не то, что думают, или они забывают, что у России имеются миллионы, сотни миллионов десятин пустых кочевок, свободных земель, которые ждут труда крестьян, которые остаются впустую. Только потому, что там труд вовсе не применен. Вы говорите, что этим безземельным ивановцам нечего делать? Как нечего делать? Пусть едут в пустыни (голос слева: «Сам отправляйся туда»), пусть обрабатывают новые земли, пусть сделают ее полезной для государства. Конечно, я не говорю о тех, кто не хочет делать, не хочет трудиться; с теми людьми государству нечего церемониться, о таких людях беспокоиться нечего. Кто бедствует и не желает трудиться, тем место не на свободе, а в тюрьме, или они должны быть вовсе исторгнуты из государства, это пропойцы или лодыри, и таковых людей в России очень и очень немного.

Я коснулся, господа, вопроса о переселении. Несомненно, что вопрос о переселении тесно связан с вопросом земельным, с вопросом о применении народного труда к земле. Я обращу ваше внимание на следующее: тут с весьма большим злорадством и с чувством недоброжелательности говорили о дворянстве. Здесь было совершенно правильно сказано, что русское дворянство не нуждается в защите. Я тоже не буду делать защиту русскому дворянству – оно, по-моему, выше этого. Я только хочу сказать, что у русского дворянства земля, к моему глубочайшему сожалению, тает не по дням, а по часам. Те, кто борются с русским дворянством сейчас, борются с ветряными мельницами. Русское дворянство само уничтожается естественной смертью, ибо оно обезземеливается с такой скоростью, что никакие крестьянские банки не успевают даже подхватить всей той земли, которую дворяне так безрассудно выбрасывают на рынок. И нечего их к этому побуждать, они сами распродают свои земли, о чем я говорю с горечью в сердце, ибо я хорошо понимаю, насколько нужно, насколько дорого родине русское дворянство. (Смех и рукоплескания слева.)