Николай Марков – Думские речи. Войны темных сил (страница 106)
А. М. Ремизов65 предложил поводить хоровод; мы, смеясь, поводили, потом заходили сниматься: снялись!…» (Там же. Т. III. – С. 157).
Люди немолодые, как будто образованные, а забавляются пьяными хороводами у Палкина в трактире. А главное: хороводили, смеясь, тут же после пения похоронных слов революционного гимна:
Плясы, хороводы, столоверчения и просто верчения – все это было обычным в этой свободомыслящей среде.
Вот что пишет об этом в своих «Воспоминаниях о Блоке» Андрей Белый:
«В то время я чувствую приступы медиумизма; медиумизмом охвачены все “аргонавты”, которые часто провещиваются, отдаваясь течению внутренних образов, кажущихся рассудку невнятными; я наблюдаю в себе странный штрих: на собраниях наших порою мне хочется завертеться, как в танце, я пользуюсь вечеринками, переходящими в буйный галдеж, – начинаю “вертеться”; и после “верчения” в шутку начинаю гадать, взявши за руку того или иного и вслушиваясь в течение внутренних образов, начинаю описывать образы вслух; были случаи: люди, которым рассказывал образы, явно пугались – и виделся в них вещий сказ; некоторым я гадал; на одном из гаданий моих Н. К. Мет-нер66 увертывался: не хотел, чтобы я “провещал” о нем.
Медиумизмом охвачен был Эллис; одна теософская дама так выразилась об Эллисе: “Проходной двор для темных, где светлые все позадержаны темным проходом”; действительно Эллис ходил овеваемый тем и другим…
Пародии, импровизации, пляски свершались Эллисом с бурной заразительностью, охватывающей решительно всех: помню, раз собрались у меня Шпетт, Ю. К. Балтрушайтис67, Феофилактов, ряд других лиц; отодвинули стол, кто-то сел за рояль, а Эллис тотчас пустился в быстрейшее, заразительное верчение; не прошло и трех минут – и все завертелись в плясе: и Шпетт, и “суровый, как скалы” Ю. К. Балтрушайтис с угрюмым лицом. В этой буре веселья, распространяемой Эллисом (человеком угрюмым и фанатичным), была даже жуть; “номера” его часто гремели в московских кружках; очень скоро потом братья Астровы вывозили Эллиса по знакомым и приглашали на Эллиса; так, однажды был съезд естествоиспытателей, группу ученых с научного заседания привезли в частный дом показать им пародии Эллиса, были седые профессора, только что заседавшие где-то, но не прошло получаса, как все завертелись в дикой пляске, вертелись седые профессора…
Я описываю парадоксальное поведение Эллиса, потому что считаю: он был одержимый в то время как в “шалостях”, так и в “весовской”* полемике; правильно выражалась теософка, что он – проходной двор для темных, где светлые были задержаны темными. Темные, вырываясь из Эллиса, как угарные газы, порой отравляли меня; одержание – вот чем он заражал, одержание подымалось во мне; некоторые стихотворения “Пепла” и нападение на Блока – симптомы тогдашнего моего одержания» (Там же. Т. IV. – С. 120-124).
Андрей Белый – один из немногочисленных в этой компании сатанистов, который дерзал смело рассказывать правду о себе и о своих друзьях. За это он был подвергнут молчаливому остракизму всей зарубежной прессы, и редко-редко встретит русский читатель отзывы или ссылку на откровения этого enfant terrible68 российского сатанизма. Тем не менее свидетельство Андрея Белого никем и никогда опровергнуто не было. Жуткое впечатление производит его рассказ ‹Случай с Минцловой› (Там же. – С. 175 -180):
«По приезде в Москву Киселев, очень близкий в то время мне, уведомляет меня: в Москве – Минцлова, и она меня ждет; должен немедленно-де к ней отправиться я (остановилась она, как я помню, в квартире Сабашниковых, недалеко от Тверского бульвара). Свидание с Минцловой было мне тягостно; я все более не понимал ее крайне запутанного поведения: стремления образовать среди нас круг людей, изучающих духовное знание; не понимал я намеков ее, что какие-то руководители духовного знания, о которых пока она ничего больше сказать не решается, появляются-де среди нас; появление неизвестных поддерживало все время в нас атмосферу естественного ожидания, напряжения и надежд, соединенных с опаскою, не замешались ли во все это дело отцы-иезуиты, а к ним относились мы более чем от рицательно. Но, с д ру гой стороны, фа н та-стические мифы Минцловой, вплетаемые в обыденную жизнь в связи с частыми ссылками ее на оккультные братства, внушали нам страх, что имеем мы дело с больной, очень нервной, замученной женщиной; так, она уверяла нас, будто путь теософии Штейнера69 есть путь падения Штейнера как учителя в области тайного знания; и она заклинала нас не верить особенно штейнеризации Христианства; и вместе с тем все указания нам, медитация, вся эзотерика Минцловой были сколком интимных бесед ее так отвергаемого учителя Штейнера (мне впоследствии и это пришлось узнать лично); во время бесед с Киселевым, со мною, с Петровским, с Ивановым фигурировали в фантазиях Минцловой все какие-то ее сокровенные педагоги, за нею следящие; все-то изъявляли намерение появиться среди нас. Кто же мог ими быть? Тамплиеры, масоны? Нет, нет; розенкрейцеры? Право, терялись в догадках. Смущало нас то, что всегда потрясенная Минцлова несказанно чего-то боялась: не то нападения на нее сатанинских таинственных братств, собиравшихся разрушить светлую пряжу, которую переплетала она в орган светлого действия потрясенные ею сердца; но преследования менялись, являлись откуда-то наблюдающие за нею “шпики”; появлялись какие-то темные оккультические “татары”; и появлялись не одобрявшие ее деятельность мартинисты, расширившие-де влияние среди избранного петербургского общества и среди иерархов; мне помнится, как она сообщала, что будто бы имела беседу с одним из великих князей, мартинистом, что будто бы этот последний поставил вопрос, как нам быть с нашей родиной и что делать с Царем Николаем Вторым (курсив мой. – Н. М.). Эти страхи и эти таинственные происшествия с ней (то спасала она сатаниста, а то занималась духовным наследованием черных пакостей магов) в нас часто будили вопрос: кто за нею стоит? Если есть этот кто-то, то почему же общение Минцловой с кем-то переполняет всю душу ее этим ужасом, этой истерикой? Кто-то внушал опасения мне, начинал понимать, что имеем дело с больной, истощенной повторными галлюцинациями и, может быть, поддавшейся страшному чьему-то влиянию. Это все было причиной моего отдаления от Мин-цловой весной 1910 года».
«…Минцлова встретила и сообщала такое… что я стоял ошарашенный; Минцлова же скорее упала, чем села, в глубокое кресло; откинув на спинку свою одутловатую голову с желтыми, перепутанными волосами, роняя пенсне и глядя перед собою большими и выпуклыми голубыми глазами, всегда стекловидными, напоминавшими мне не раз (и не мне лишь) глаза Е. П. Блаватской (в ней было всегда это сходство): какая-то толстая, грузная, в черном своем балахоне, напоминающем не платье, а очень просторный мешок. Эллис часто шутил, говоря про нее: “Знаешь, Анна Рудольфовна ходит не в платье – в мешке”.
Я стоял ошарашенный перед новой, очередной, как казалось мне, ею увиденной сказкой, которую приняла за действительность ни на что не похожая женщина эта… Она мне сказала – скажу отвлеченно, обще: сообщила, что “миссия”, ей-де порученная (возжечь к “свету” сердца, соединив нас для “света” духовного), ею не исполнена; “миссия” ее провалилась, потому что ее неустойчивость и болезненность вместе с растущей атмосферой недоверия к ней среди нас расшатала все “светлое дело” каких-то неведомых благодетелей человечества, за нею стоящих; а между тем дала слово она (“им” дала), что возникнет среди нас братство Духа; неисполнение слова падает-де на нее очень тяжко; ее удаляют “они” навсегда от людей и общений, которые протянулись меж нею; она исчезнет-де с того времени навсегда; и ее не увидит никто; и она умоляет нас всех: эти годы ближайшие строго молчать о причинах ее окончательного исчезновения. Я так и не понял, что, собственно, означает исчезновение это: исчезновение куда? В монастырь, в плен, в иные страны? Или же – исчезновение из жизни? Но что-то подсказало, что на этот раз этот бред не есть миф ее и что мы никогда не увидим ее…
В совершенно болезненном состоянии передавала она, почему “они” (кто?) порешили “убрать” ее, и что она, исчезая, нас просит быть верным и “свету”. Что “ кто-то” (по-видимому, бессердечно ее убирающий) нас не забудет; внешний знак “бегства” от нас – переезд в Петербург. Откуда исчезнет она. Каждый день до отъезда бывал у нее и выслушивал совершенно бредовые речи, не понимая их смысла и не имея возможности ей перечить; я думал, что Минцлова появилась на пороге значительных двух эпох моей жизни и жизни мне близких: “исчезновение” ее глубоко взволновало…
Мы ее никогда не видали с тех пор, и никто не видал… Единственный случай бесследного исчезновения человека, которого я знаю, живет до сих пор неизживным вопросом во мне: как возможно, чтобы имеющий столько друзей и знакомых живой человек так бесследно исчез, чтобы даже не спрашивали впоследствии: что сталось с Минцловой? В Петербурге у нее был, я знаю, ряд верных друзей; в Москве кто не знал ее? У покойного профессора К. А. Тимирязева70, В. И. Танеева, у Ф. И. Маслова, у “аргонавтов” и “мусагетчиков”, у теософов она была своим человеком. С 1910 г. же исчезла бесследно; не поднималось вопросов, тревог, беспокойств. Лишь ходили страннейшие шепоты, что-де бросилась в волны она Атлантического океана, что живет-де она в монастыре иезуитов (и называли мне города в Италии, где ее будто видели). Верных сведений не было».