Николай Лесков – Левша. Избранное (страница 4)

В феврале 1883 года коллежский секретарь (чин 10-го класса) Лесков был уволен из Ученого комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народа, из-за «несовместимости» его литературных занятий со службой. Причиной увольнения стала публикация статьи Лескова «Поповская чехарда и приходская прихоть: Церковно-бытовые нравы и картины» в февральском номере «Исторического вестника», где говорилось о пьянстве и других прегрешениях православного духовенства XVIII и начала XIX века. Писать прошение об отставке Лесков отказался, и его уволили определением министра народного просвещения действительного тайного советника Ивана Давыдовича Делянова (1818–1897).

6 марта 1883 года в «Художественном журнале» был опубликован рассказ «Тупейный художник». А 10 марта было напечатано письмо Лескова в редакцию «Новостей и Биржевой газеты» об обстоятельствах своего увольнения из Министерства народного просвещения. Он писал: «Я отчислен от министерства “без прошения” по причинам, лежащим совершенно вне моей служебной деятельности, которая в течение десяти лет признавалась полезною и никогда не привлекла мне никакого упрека и ни одного замечания при трех министрах: графе Д.А. Толстом, А.А. Сабурове и бароне Николаи. Для оставления службы мне не вменено никакой вины, а указана только “несовместимость моих литературных занятий с службою”. Он также сообщил, что сам отверг предложение уволиться “по прошению”».

В начале апреля 1883 года, рецензируя в «Биржевой газете» и «Новостях» книгу К.Н. Леонтьева «Граф Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский как ересиархи. Религия страха и религия любви», Лесков отмечал, что «многую простоту предполагает г. Леонтьев в своих читателях и почитателях, но наипаче – напрасно он подъемлет свои неискусные руки на таких людей, как Достоевский и особенно граф Лев Николаевич Толстой, христианские идеалы которого прелестны, чисты и, как сам он где-то признался, – освященные глубоким душевным страданием, доходившим у него “до разделения души с телом”».

31 мая 1884 года писатель опять отправился в Мариенбад через Дрезден, чтобы подлечиться от мучившей его астмы. На обратном пути он также посетил Прагу и Вену.

В апреле 1887 года Лесков познакомился в Москве с Львом Толстым. Под его влиянием, а также по совету врачей Николай Семенович стал вегетарианцем. Он вспоминал, как в детстве наблюдал, как охотник вынимал перепелов из мешка по одному и отрывал головы, а они ненадолго взлетали. По словам Лескова, «эта сцена произвела на меня удручающее впечатление. Мне казалось, что из шеи бедных птиц брызжет не кровь, а сама жизнь. С тех пор учение вегетарианцев, казавшееся мне прежде смешным, представилось мне в совершенно новом освещении».

Л.Н. Толстой в 1885 г.

Под влиянием Толстого Лесков также стал критически относиться к православию, что отразилось в его произведениях последних лет. Впрочем, и ранее он достаточно критически высказывался о священнослужителях. Чехов, называвший Лескова своим любимым писателем, говорил о нем: «Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу».

В 1889 году издатель А.С. Суворин начал издавать собрание сочинений Лескова в 10 томах, но 6-й том, в котором были собраны очерки о духовенстве, в том же году был арестован цензурой, что вызвало первый приступ стенокардии у писателя. Издать 6-й том удалось только в 1893 году, уже после выхода 10-го. В 1893 и 1896 годах были изданы два дополнительных тома – 11-й и 12-й.

В 1892 году Лесков опубликовал в журнале «Русское обозрение» цикл «Легендарные характеры» – 33 подобранные из Пролога (сборника кратких житий святых, назидательных повестей и поучений Святых Отцов, расположенных по датам церковного календаря) истории о женщинах, включающие примеры святости и греха. По прочтении цикла Чехов писал А.С. Суворину: «Прочел “Легендарные характеры” Лескова. Божественно и пикантно. Соединение добродетели, благочестия и блуда. Но очень интересно».

Известный еврейский историк, публицист и общественный деятель Семен Маркович Дубнов (1860–1941) вспоминал свое посещение петербургской квартиры Лескова: «При всем своем вольнодумстве, Лесков с особенною нежностью говорил о культе икон и о ликах святых, изображения которых висели у него на стенах».

В начале 1895 года журналы «Русская мысль» и «Вестник Европы» отказались печатать лесковскую повесть «Заячий ремиз» из-за острой критики полицейской системы, опасаясь последующих репрессий. Эти журналы выходили без предварительной цензуры, и в случае, если бы публикация была признана впоследствии предосудительной, могли подвергнуться штрафу или закрытию. Повесть была опубликована только в 1917 году.

12 февраля 1895 года, в «прощеное воскресенье», по свидетельству Андрея Николаевича Лескова, «около полудня горничная доложила Лескову, что просит его принять некий Филиппов. Не представляя себе, кто такой пришел, Лесков говорит: “Просите”, – и поднимается навстречу загадочному гостю. В открытых дверях, не решаясь переступить порог, недвижимо стоит злейший его враг и ревностный гонитель (Лесков полагал, что действительный тайный советник Тертий Иванович Филиппов (1826–1899) способствовал его увольнению из Ученого комитета Министерства народного просвещения. – Б.С.), государственный контролер в министерском ранге, “Терций” Филиппов. “Я, – взволнованно рассказывал мне отец, – тоже остановился посреди комнаты. – Вы меня примете, Николай Семенович? – спросил Филиппов. – Я принимаю всех, имеющих нужду говорить со мною.

– Перечитал я вас всего начисто, передумал многое и пришел просить, если в силах, простить меня за все сделанное вам зло.

И с этим, можешь себе представить, опускается передо мною на колени и снова говорит:

– Просить так просить: простите!

Как тут было не растеряться? А он стоит, вот где ты, на ковре, на коленях. Не поднимать же мне его по-царски. Опустился и я, чтобы сравнять положение. Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались… Может, это и смешно вышло, да ведь смешное часто и трогательно бывает”.

– А какое сегодня воскресенье? – спросил я.

– Думаешь, византиизм, лицемерие? Может, и так, а все-таки лучше помириться, чем продолжать злобиться, – сказал отец и стал рассказывать то, что неплохо сберег, видимо, сряду сделанною записью Фаресов (Анатолий Иванович Фаресов (1852–1928), (бывший революционер-народник, биограф Лескова. – Б.С.): “Против нас на столе у меня стояли портреты Гладстона, Л. Толстого, Ларвина и снимки с картин Н.Н. Ге. Ведь ему все они противны! И вдруг я почувствовал, что хоть опять становись на колени; что вот сейчас нам не о чем будет говорить. За последние годы мы ушли в разные стороны так далеко, что не сумеем вернуться даже ко дню смерти. Я вспомнил, что он интересовался когда-то соборным делом в церковных вопросах, и мы разговорились. Наконец добрались и до литературы… Говорю я так с ним о литературе и чувствую, что скоро уже и не о чем будет говорить… Не много нам жить остается, а говорить не о чем… Грустно! Оживлялся я, когда вспоминал, что ведь другие и этого не сделают: не придут мириться ко мне. Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришел утешить. Много ли даже в литературе-то найдется лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более правильно обо мне и прийти ко мне с миром? Много ли? А ведь меня спустым. – А.Л.> мешком по голове не били, и не хуже я этих других в русской литературе… Вот так мы с Тертием Ивановичем многого касались понемногу… Он даже выразил надежду видеть меня у себя.

– Я никуда не хожу, – отвечал я. – Подыматься тяжело по лестнице.

– О, я невысоко живу. Несколько ступеней.

– Да нет… Вообще вы живете для меня высоко!

Мой гость засмеялся и не обиделся на мою откровенность. Я очень взволнован его визитом и рад. По крайней мере кланяться будем на том свете».

18 февраля 1895 года Лесков в мороз совершил прогулку на санях вокруг Таврического сада, что вызвало обострение простуды и астмы. 21 февраля в 1 час 20 минут Николай Семенович скончался во сне в здании Общины сестер милосердия (Фурштатская улица, 50, кв. 8) и был похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища. Николай Семенович завещал: «Места погребения для себя не выбираю, так как это в моих глазах безразлично, но прошу никого и никогда не ставить на моей могиле никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдется человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет, значит, и прошло время помнить о моей могиле».

Сам Лесков утверждал: «Сила моего таланта в положительных типах. Я дал читателю положительные типы русских людей». Его нельзя было с определенностью отнести ни к либералам, ни к консерваторам, и очень часто Лескова критиковали как слева, так и справа.

По точному замечанию Б.М. Эйхенбаума, «служение литературе в “интеллигентском” смысле слова, как это было у “людей сороковых годов”, для Лескова было понятием чуждым. Он – совсем не типичный русский интеллигент; он профессионал-артист, влюбленный в свое литературное дело, и именно поэтому так трудно было ему понять обрушившуюся на него критику 60-х годов, а критике этой, насквозь идеологической, не менее трудно было понять и примириться с этим чрезмерно бойким и задорным, чрезмерно игривым, чрезмерно речевым писателем – тем более что он, раздраженный и нетерпеливый, делал ошибку за ошибкой». К ошибкам Лескова советская критика, по идеологическим причинам, причисляла не только «пожарную статью», но и его романы – «антинигилистические» «Некуда» и «На ножах». Зато, по словам того же Эйхенбаума, «с “Божедомов” (будущие “Соборяне”) и “Плодомасовских карликов” начинается новый Лесков: Лесков хроник, сказов и “рассказов кстати”, Лесков – мозаист, стилизатор и антиквар».