Николай Леонов – Сам себе приговор (страница 57)

– Потом мы снова занялись любовью, – хмуро ответил Витютнев, и сам же усмехнулся своим словам: – Любовью… Это я, дурак, тогда так думал. Впрочем, что теперь рассуждать. Поздно уже… После секса я вырубился. Уснул – почти сразу же. Не знаю точно, сколько я спал, но когда открыл глаза, в комнате было темно, хотя до этого горели свечи и был полумрак. Я пошарил по постели рукой, думая, что Светлана спит рядом, но ее не оказалось. И постель была холодной. Тогда я подумал, что, наверное, она уехала. Знаете, женщины так часто делают. – Он вопросительно, словно бы ожидая какого-то понимания со стороны оперативников, посмотрел сначала на Гурова, а потом на Углова.

– Нет, не знаем, – ответил ему Лев Иванович, но в подробности вдаваться не стал. Ни к чему таким самцам, как Витютнев, которые меняли женщин как перчатки, знать, что не все мужчины похожи на них и не все женщины похожи на тех дам, с которыми Витютнев и подобные ему имели дело. Все равно не поймет.

– Когда я проснулся, голова просто взорвалась от боли, а еще я почувствовал, что умру на месте, если сейчас чего-нибудь не выпью и не приму обезболивающую таблетку. Во рту все так пересохло, что я не мог даже языком пошевелить. Но вина я пить больше не хотел, а поэтому встал и отправился на кухню. В холодильнике у меня стояла бутылка минералки. В гостиной и кухне было темно, но в коридоре горел свет, и я сначала не придал этому значения. Пошел на кухню, налил воды и тут услышал какой-то звук, который доносился из ванной комнаты. Я подумал, что это Светлана, что она не уехала, и обрадовался. Чтобы попасть в ванную, мне надо было пройти через освещенный коридор. Я пошел и увидел, что у входной двери стоит мой большой чемодан, с которым я обычно в отпуск езжу, и две большие сумки. Я сначала ничего не понял, просто стоял и смотрел на них. Но тут из ванной вышла Светлана. Она была как-то странно одета. Под парня или мужика, что ли. На ней были мои вещи, а волосы она собрала и спрятала под мою же осеннюю вязаную шапку.

Витютнев замолчал и провел ладонью по лицу. Воспоминания моментов того злополучного дня, по всей видимости, были ему мучительно неприятны, и он снова попросил у Гурова воды. Лев Иванович протянул ему стакан, Витютнев выпил воду, но на этот раз неторопливо и аккуратно, ни проронив ни капли. Взяв себя в руки, он продолжил:

– От увиденного я опешил и, как дебил, уставился на нее. Она же, видать, не ожидала, что я проснусь, и тоже сначала стояла, глядя на меня. Но потом вдруг сорвалась с места и попыталась пробраться к двери – вероятно, чтобы удрать. Но ей помешали сумки и чемодан. Она споткнулась и упала. Тут я опомнился, и до меня дошло, что эта женщина пытается меня обокрасть, и вообще она не та, за кого себя выдает.

– Что значит – не та, за кого себя выдает? – решил уточнить Лев Иванович. – Вы стали сомневаться, что это Светлана Тарасова?

– Ну, – замялся с ответом Витютнев. – Я в тот момент и не думал, что ее могут звать как-то по-другому. Тем более что она показывала мне свой паспорт, и там было записано, что она именно Тарасова Светлана Владимировна, а не кто-то еще.

– А фотография в паспорте тоже была ее?

– Нет. Я фотографии тогда не видел. Да и потом тоже я ее паспорт не открывал.

– Когда это – потом? – задавал вопросы Гуров.

– Уже после, когда собирал ее вещи, чтобы выбросить, – тяжело вздохнув, ответил Витютнев. – Я вообще старался к ее вещам меньше прикасаться. Вы не подумайте, это не потому, что я боялся на них какие-то следы оставить. Я об этом тогда и не думал вовсе. Просто мне было страшно. Страшно брать их в руки. Хотя, наверное, это глупо – сотворить такое с женщиной, а потом бояться брать в руки ее вещи…

Бизнесмен замолчал, и на этот раз надолго. Гуров видел, как мужчина пытается справиться с эмоциями и побороть страх перед ответственностью за содеянное. С одной стороны, Витютнев понимал, что он заслуживает наказания, но с другой, наслушавшись рассказов о тюремных порядках, боялся попасть за решетку и испытать на себе зоновские законы. Словом, он вел себя так, как большинство изобличенных преступников, которые никогда еще не бывали в тюрьме.

– Продолжайте. Что было после того, как она упала, пытаясь убежать? – Лев Иванович задал следующий вопрос.

– Я разозлился и кинулся за ней, схватил ее сначала за куртку, а потом, когда с ее головы упала шапка, еще и за волосы. Она вскрикнула и стала ругать меня таким отборным матом, который не всякий мужик сможет завернуть. Я от этого еще больше озверел и, схватив ее за руку, потащил из кабинета в гостиную. Я хотел добраться до своего сотового, который лежал в спальне на тумбочке, чтобы позвонить в полицию. Светлана, сопротивлялась и даже вырвалась от меня и опять попыталась убежать. И тогда… Тогда я ударил ее по щеке. Я не рассчитал свои силы и ударил с размаху. Она отлетела, как пушинка, и упала, ударившись виском о стеклянный журнальный столик. Прямо об его острый уголок.

– Видел я тот столик, – прокомментировал его слова Илья Викторович. – Вы его специально потом в самый дальний угол у окна поставили?

– Да, он поначалу у меня возле дивана стоял, почти в середине комнаты, – кивнул Витютнев. – А потом я уголок от крови замыл и убрал его с глаз подальше.

Он тяжело и с каким-то судорожным придыханием вздохнул.

– Мне теперь эта сцена каждую ночь снится, – сказал Витютнев и опустил голову на руки, скорчившись на стуле. – Я когда понял, что Светлана не шевелится, и увидел, что у нее идет кровь из рассеченного виска… Я испугался. Очень испугался, подбежал к ней, стал ее тормошить и поднимать. Но она была как кукла тряпичная… Вся обмякла и… Я хотел скорую вызвать! – вдруг воскликнул он. – Честно, хотел! Но сначала у нее пульс решил проверить…

Витютнев заговорил торопливо, глотая слова, словно боясь, что ему не поверят:

– Я подумал сначала, что она специально притворяется, а когда я в спальню за телефоном пойду, то она сбежит. И я стал у нее на руке искать пульс. И нашел. Только очень слабый. Но я тогда не подумал даже, что она может умереть. Раз пульс был, значит, она просто без сознания. Так я рассуждал тогда. Ну и решил подождать, пока она в себя придет. А она все не приходила. Лежала и не шевелилась… И кровь из виска текла. Я схватил какую-то тряпку и ей под голову подложил, чтобы кровь, значит, на паркет не лилась. Потом я подумал, что надо эту кровь как-то остановить, но смотрю, она, кровь, и сама стала уже останавливаться. Сворачиваться, значит. Я тогда снова пульс стал искать, и на этот раз не нашел его. Я запаниковал. Побежал в спальню, взял телефон и собирался скорую вызывать, но вдруг осознал, что уже поздно вызывать. Что она уже умерла.

Витютнева снова начало трясти. Он стал раскачиваться всем телом и все время повторять одну и ту же фразу – «она уже умерла».

Гуров и Углов переглянулись. Илья Викторович, вздохнув, подошел к сейфу и открыл его. Через секунду он уже шел к столу Гурова с бутылкой водки и стаканом.

– Другого успокоительного лекарства у меня нет, – пожал он плечами. – Не врача же к нему вызывать.

– Ладно, под мою ответственность, – махнул рукой Лев Иванович.

Углов налив полстакана водки и протянул его Витютневу.

– Пей, – сказал он приказным тоном.

Мужчина, едва справившись с трясучкой, взял из его рук стакан и залпом выпил.

– Еще? – спросил Углов, посмотрев на Льва Ивановича.

– Хватит пока, – нахмурив брови и кивнув на сейф, давая понять, что бутылку можно убрать, ответил Гуров. – Он нам сегодня еще будет нужен. Будет показывать, куда голову закопал. Покажешь? – спросил он задержанного, и тот кивнул в ответ.

– Дальше будешь рассказывать или перерыв сделаем? – спросил Витютнева Углов.

– Дальше все расскажу, – глухо ответил тот. – Сразу, чтоб уж все рассказать, и баста! – махнул он рукой.

– Ну до «баста» тебе еще далеко, – добродушно заметил Илья Викторович. – Тебе еще адвокату своему, следователю, а потом и в суде все заново рассказывать. Но первый раз и под протокол, оно, конечно, всегда труднее. Потом привыкнешь, и уже спокойно все подробности будешь рассказывать.

– Спокойно? – нервно дернул щекой Витютнев. – Это навряд ли. Кошмары меня будут мучить – до конца моих дней! Как она умирала, как я ей потом голову отпиливал.

– А зачем вы ей голову отпилили? – прищурившись и склонившись чуть набок, спросил Лев Иванович.

– Зачем голову отпилил? – глухо, словно сидел в бочке, повторил Витютнев вопрос.

– Почему не топором отрубали, а именно пилили? Вроде так и дольше, и тяжелее.

– Так я это… У меня электрическая пила-то. Ею – быстро… А топором… – Витютнев задумался. – Нет у меня дома топора. В машине есть, но за ним нужно было в гараж идти. Пьяный я в дымину все эти дни был. Вообще все, что я делал тогда, – как в тумане. Плохо помню свои мысли на тот момент и почему действовал так, а не по-другому.

При этих словах у Гурова заиграл рингтон на сотовом. Звонил ему тот знакомый гаишник, которого Лев Иванович просил узнать по поводу машины Тарасовой.

– Привет, Женя, я тебя слушаю. Какие новости?

– Привет. Да, собственно, особых новостей-то и нет. В ДТП эта машина не попадала, в угоне не числится. В последний раз она проезжала три недели назад по Каширскому шоссе в сторону Домодедова. Во всяком случае, камеры зафиксировали именно это направление.