Николай Лединский – Амулет. Книга 5 (страница 8)

Много лет назад взяла я тяжкий грех на свою душу. Я работала акушеркой в одном родильном доме. Может быть, ты знаешь о том, что есть люди, готовые усыновить брошенных детей, но так, чтобы это нигде официально не оформлялось. Такие люди покупают ребёнка прямо в родильном доме. Иногда они действуют через персонал. Как ты понимаешь, это незаконно, поэтому стоит очень больших денег. И вот, когда одна богатая грузинская семья обратилась ко мне за помощью, я не устояла перед искушением. Им нужен был ребёнок, подходивший по цвету глаз, волос и кожи. И тут, как на грех, Гришенька, привёл Господь твою маму в наш роддом рожать. Она была такая хрупкая, такая слабенькая! Роды были очень тяжёлыми, она кричала страшным криком. Мы даже думали, что не сможем её спасти. Решили сделать ей общий наркоз и кесарево сечение. Она, слава Богу, выжила и родила на свет двойню. Но, поскольку от наркоза она не отошла и не видела, что вас двое, мы со второй акушеркой, вступив в преступный сговор, одного малыша оставили ей, а второго продали бездетной семье. Если бы знала я тогда, как будет тягостен этот грех, каким валуном он ляжет на мою душу, ни за что бы не пошла на это! Но я была молода, глупа и измучена бедностью. Мы продали твоего родного братика грузинке по имени Манана Мгеладзе. Они с мужем давно мечтали о сыне, но несколько лет Бог им его не давал. Поэтому, когда они узнали, что есть возможность усыновить чужого чернявого ребёнка, очень обрадовались и приняли твоего брата, как родного. Чтобы всё обставить так, будто Манана родила сама, они уже больше года жили вдалеке от родного города, поэтому, когда они вернулись домой, никто не удивился, что у них за время отсутствия родился сын.

Через некоторое время ты покинул родильный дом со своей родной мамой, а твой единоутробный братишка под именем Каха Мгеладзе уехал с чужой женщиной. И всю жизнь ни ты, ни твоя бедная мама, не догадывались о его существовании. Только мне с тех пор не было ни счастья, ни душевного покоя – так тяжек был совершённый мной грех. Понимаю я, что совершила черное дело, и нет мне ни прощения, ни оправдания. Понимаю, что даже запоздалым раскаянием не смогу искупить свою вину ни перед тобой, ни перед твоей мамой, ни перед Богом. Но, может быть, хоть немного поправлю твою, Гришенька, судьбу, если скажу, что есть у тебя родной брат-близнец, как две капли воды похожий на тебя. Не один ты на этом свете! Прости меня, старую, за всё, и прощай! Твоя тётя Муся».

Прочитав письмо, я пребывал в шоковом состоянии. Иннокентий же, узнав, в чём дело, напротив, был бодр, весел и полон энергии.

– Что ж, – хлопнул он меня по плечу, – на сей раз мы, как никогда, приблизились к разгадке!

– Какая, к чёртовой матери, разгадка?! – огрызнулся я. – Теперь всё ещё больше запуталось! Вместо одного человека – двое. Причём непонятно, где сейчас Григорий и этот Каха!

– Не говори, – усмехнулся Иннокентий, – не говори. Знаешь, – он неторопливо полез в верхний карман пиджака, – пока твой знакомый из Питера пересылал этот факс, его содержание стало известно нужным людям. И нужные люди, как им и положено, проделали соответствующую работу.

Я посмотрел на него с интересом:

– Что ты хочешь этим сказать?

Иннокентий, аккуратно завершив своё движение, вынул из верхнего кармана конверт и положил передо мной:

– Что ж, – сказал он, – я думаю, если ты прочтёшь это, то узнаешь что-нибудь интересное.

С этими словами он пересел подальше от меня, и углубился в изучение свежей прессы, всем своим видом показывая, что предоставляет мне полную свободу и неограниченное количество времени для ознакомления с содержимым конверта.

Я вскрыл конверт и извлёк из него документ, судя по форме и заголовку, верставшийся в недрах ведомства дяди Лёши. Это была подробная справка о человеке по имени Каха Ираклиевич Мгеладзе. К ней была приложена фотография, на которой я с изумлением вновь увидел человека, как две капли воды похожего на Григория. Только вот судьба его, судя по этой записке, после криминального усыновления сложилась на редкость неудачно. К сожалению для этого парня, преступление, совершенное в самом начале его жизни, в котором он не был, кстати, повинен, предопределило его судьбу самым печальным, если не сказать дьявольским, образом.

Обеспеченная грузинская семья, совершившая греховную кражу у беспомощной роженицы, через два года после этого события в одночасье погибла в автокатастрофе. Маленький Каха остался без своих приёмных родителей, а родственникам, получившим в наследство всё состояние семьи, сопливый чужой ребёнок оказался не нужен. Так Каха из баловня, любимого, хоть и не родного, сына, превратился в сироту, воспитанника детского дома. Как это часто случается, он кочевал из одного казённого учреждения в другое, нигде не получая и сотой доли того тепла и любви, которые получают дети, воспитывающиеся в семье. Несправедливость ожесточила его сердце, отсутствие помощи и поддержки научило всегда рассчитывать только на себя, никого не любить и никому не верить. Неудивительно, что в скором времени он оказался в колонии для малолетних преступников, а впоследствии – в самой настоящей тюрьме, где свёл дружбу с такими же, как он, ожесточёнными головорезами.

Жалкое полунищенское существование, которое, к сожалению, является неизменным спутником наших казённых учреждений, пробудило в нашем герое страстное желание разбогатеть. Но, поскольку он не владел профессией, которая могла бы дать ему возможность обогатиться, да к тому же испытывал патологическую неприязнь к упорному систематическому труду, оставался только один путь – криминальный. После нескольких «подвигов» в этой сфере он, как и положено, оказался на нарах. Там у него появился дружок по фамилии Ковалис. Освободились они одновременно и осели в Твери. Чем они там занимались – неизвестно, но через некоторое время Каха скоропостижно умирает. Диагноз – отравление этиловым спиртом. Ничего удивительного, поскольку в этой среде пьют всё, что горит, без разбора.

После смерти Кахи его дружок, Ковалис, времени даром не терял и стремительно пошёл в гору. Для начала он женился на девице литовского происхождения, некой Лане Статкивечене. А через некоторое время вместе с женой эмигрировал на постоянное место жительства, что характерно, в США…

Честно говоря, последняя часть документа меня несколько озадачила. Для чего ведомству дяди Лёши так подробно излагать передвижения какого-то неизвестного Ковалиса в докладе о Кахе Мгеладзе? Если последний уже давно покоится в земле, следовательно, нет у Григория никакого брата-близнеца, никакого двойника, и дело с концом. Я, не дочитав записку до конца, недоумённо повертел её в руках и вдруг обнаружил, что к ней приложены ещё две фотографии: господина Ковалиса и его супруги. Взглянув на фотографию Ковалиса, я обомлел: с неё на меня смотрел Григорий! Служебная надпись на другой стороне карточки гласила, что это ни кто иной, как Мгеладзе Каха Ираклиевич. По-прежнему ничего не понимая, я взял в руки фотографию женщины. Спокойно и сдержанно, как на служебных снимках, без тени улыбки, на меня смотрело давно и хорошо знакомое мне лицо. Это была Лайма.

Совсем запутавшись в этих хитросплетениях, я положил фотографии на стол и беспомощно взглянул на Иннокентия:

– И что всё это значит?

Иннокентий отложил очередную газету и ответил:

– Стас, всё ведь очевидно. Этот тип, братец твоего друга, воспользовался возможностью поменять опостылевшую жизнь, сменив полностью имя, происхождение и биографию. Сейчас уже невозможно установить, умер Ковалис сам, или ему помог Мгеладзе, но то, что Мгеладзе похоронил Ковалиса под своим именем, а его имя присвоил себе и начал новую жизнь, несомненно. Если бы не поразительное сходство с Григорием, мы бы и не смогли никогда догадаться, что это липовый Ковалис. Документы у него оформлены – комар носа не подточит!

Я только изумлённо развёл руками. Иннокентий перешёл на свой обычный деловитый тон и сказал:

– Что ж, считай, что теперь освобождение твоего друга – вопрос техники. Нам осталось выяснить всего лишь одну маленькую деталь. Где проживает этот Мгеладзе-Ковалис. Я думаю, что у американской полиции найдутся необходимые нам данные на этого интересного субъекта, – с этими словами Иннокентий встал, и мы отправились в ставший уже почти родным полицейский участок.

Кевин встретил нас, как старых друзей. Гостеприимно раскрыв для нас свои мощные объятия, он поочерёдно обхватил руками каждого из нас, и, завершив этот акт крайнего расположения и улыбаясь самой дружелюбной из имеющихся в его арсенале улыбок, предложил присесть.

– Как дела, ребята? – спросил он, когда мы привычно расположились в его кабинете.

– Да так себе, – угрюмо ответил Иннокентий, чтобы несколько охладить радостный пыл нашего друга, – у нас к тебе одна просьба. Не мог бы ты выяснить, по какому адресу проживает этот человек? – Иннокентий назвал имя и протянул Дугласу фотографию господина Ковалиса, уроженца России, а ныне гражданина Америки.

Дуглас повертел фотографию в руках и ответил:

– Говоришь, он не очень давно получил гражданство? Тогда его данные должны быть у нашей миграционной службы. Сейчас я отправлю им запрос. Это не составит никакого труда и не займет много времени. Ты же знаешь, – он вновь широко улыбнулся, – я всегда рад тебе помочь, особенно когда это идёт на пользу нашему общему делу.