Николай Лединский – Амулет. Книга 5 (страница 10)

«Вот, кажется, круг и замкнулся! – подумал я. – Знакомое местечко! Я думаю, нам следует немедленно туда отправиться».

Словно эхо моих мыслей, прозвучал голос Дугласа:

– Я думаю, нам следует немедленно туда отправиться, – сказал он, протягивая визитку подошедшему Иннокентию.

Глава четвертая. Григорий.

Если бы наш трюк был номинирован на «Оскар» за спецэффекты, не сомневаюсь, что мы со Сьюзен стали бы призёрами. Пока мы с ней парили под потолком, приводя зрителей в состояние мистического ужаса, те из них, кто приходил в себя от шока, с душераздирающими воплями покидали помещение. Хотя, если быть честным, то парил только я, а Сьюзен лишь крепко за меня держалась. Надо сказать, что удерживать её долго мне бы не удалось, но этого и не потребовалось – комната стремительно пустела. Последним её покинул пастор, который так спешил, что даже не закрыл за собой дверь. Мы спикировали к открытой нараспашку двери и уже собирались выбежать следом, поскольку это был единственный выход из комнаты, но, к сожалению, нашим надеждам на такое скорое и легкое освобождение не суждено было сбыться. Едва я выглянул за дверь, как увидел бегущих к нам по коридору людей, среди которых я узнал своего тюремщика. Я не стал дожидаться, когда они добегут и заключат меня в свои объятия, поэтому, схватив Сьюзен за руку, втащил её обратно в комнату и захлопнул дверь. Дверь была довольно крепкой, кроме того, я обнаружил массивный железный засов, позволяющий запереться изнутри. Что я и сделал, с облегчением переведя дух. Не успели мы отступить и шага от двери, как раздался жуткий стук – это наши преследователи пытались проникнуть в помещение. Я ещё раз от всего сердца поблагодарил создателей этой превосходной прочной двери и отменного засова, и прислонился к стене. Вскоре, поняв всю тщетность своих попыток, преследователи угомонились, и я услышал вкрадчивый, даже приятный голос моего старого знакомого:

– Григорий! Что ты делаешь? Зачем тебе убегать, если тебе ничто не угрожает? Мы столько времени провели с тобой в беседах, ты всегда был абсолютно свободен. Неужели нам не удастся с тобой договориться?

Мои нервы были напряжены до предела, поэтому, услышав этот осточертевший мне голос, я пришёл в бешенство:

– Что тебе от меня нужно! – заорал я, выплескивая всю свою нервозность. – Ты прекрасно знаешь, что та вещь, которой ты добиваешься, постоянно со мной, я с ней не разлучаюсь! Почему тебе было просто не отобрать её у меня, оставив мою душу в покое?!

В ответ я услышал короткий демонический смешок, не предвещавший ничего хорошего:

– Если бы я мог, именно так и поступил бы. Но, видишь ли, мой храбрый друг, к сожалению, вещь, которая сейчас принадлежит тебе, обладает одним очень неудобным свойством: видеть и осязать её можно только в том случае, если этого хочет её владелец. Так сказать, духовно содействует её передаче в другие руки, отпускает её от себя. В противном случае все попытки отобрать её силой, выманить хитростью или обманом, напрасны.

Его слова очень порадовали меня. В который раз я мысленно преклонил голову перед мудрыми создателями моего амулета. Наконец я понял, для чего мои тюремщики столько времени удерживали меня и развращали мой мозг своими казуистическими беседами. Если бы им удалось меня сломить, убедить в том, что душа моя погрязла в грехе, я стал бы одним из них, согласился служить им добровольно и отдал бы амулет. Я содрогнулся от мысли о том, как недалёк я был в последнее время от того, чтобы обвинить себя во всех смертных грехах и признать правоту своего «наставника». Слава Богу, что этого не произошло! Я с благодарностью взглянул на Сьюзен – если бы не желание спасти эту девочку, кто знает, где я был бы сейчас!

Тем временем он продолжил:

– Ладно! Лирических отступлений достаточно! – голос его переменился, стал резким и неприятным. – Я, пожалуй, дам тебе на размышления этак часика… Сколько у нас времени в запасе? – обратился он к кому-то из сопровождающих и, уточнив, сообщил мне:

– Часика два. Если за это время ты не выйдешь добровольно – чёрт с тобой. Жил же я раньше без твоего философского камня, проживу и дальше. У меня достаточно могущества и власти и без твоей детской игрушки. Только учти, мой непутёвый ученик, в этом случае я не буду больше с тобой церемониться. Вы оба будете обречены – и ты, и твоя юная леди. Если ты настолько глуп, что не ценишь собственную жизнь, подумай хотя бы о ней! Подумай хорошенько, Григорий! Ты ведь уже прошёл восемь кругов ада, а теперь держишь последний экзамен. Наверное, ты этого не заметил, но сейчас ты совершаешь ещё один тяжкий грех. Хочешь узнать, какой? Предательство. Да, да… Ты предаёшь меня, своего благодетеля. Разве я не предоставил тебе всё возможное, что только может предоставить гостеприимный хозяин? Разве я не спасал тебя от душевных мук и терзаний, разъясняя природу вещей? Наконец, сколько душевных сил, терпения и внимания уделил я тебе! И вот, презрев всё это, не сказав ни слова благодарности, ты пытаешься ускользнуть. Но я не в обиде, нет, я только немного разочарован, – возникла пауза, после которой в его голосе снова появились мягкие, тягучие интонации, обволакивающие сознание. – Вдумайся, Григорий! Это последний, девятый круг! Предавая меня, ты безоговорочно встаешь на мою сторону, принимаешь моё мировоззрение. Тебе некуда бежать – ты дома. Ты принадлежишь нашей касте – касте избранных. Все пороки девяти кругов ада, которые ты раньше отвергал в угоду иллюзорным добродетелям, поскольку был слеп и слаб, теперь нашли в тебе свое отражение, стали твоей сущностью. Ты не сможешь этого забыть и отказаться от этого. Взгляни на себя трезво, вспомни всё, что происходило с тобой, и подумай: стоит ли тебе бежать от меня, если ты такой же, как я.

На этих словах он закончил свою проникновенную речь и, ещё раз напомнив, что времени на размышления у меня всего два часа, удалился вместе со своей свитой. Ещё несколько минут я прислушивался к звуку шагов в коридоре, пока они не стихли. Размышлять мне, в общем-то, было не о чем: наша попытка побега провалилась, пытаться покинуть здание, выйдя в коридор, было бесполезно, поскольку там наверняка оставили кого-нибудь следить за дверью, а уж о том, чтобы присоединиться к упорно навязываемой мне «касте избранных» не было и речи. Последнее признание моего тюремщика, в котором он выдал мне свойства амулета, ещё более утвердило меня в мысли, что все эти круги ада, которые я, якобы, прошёл – не более чем лукавая уловка, рассчитанная на то, чтобы разрушить мой дух. Его речи только придали мне сил и желания бороться. Только вот я не мог пока понять – как?

Теперь, когда меня и Сьюзен оставили в покое, я, наконец, более внимательно оглядел комнату, в которой мы оказались заложниками, и заметил, что на постаменте, вокруг которого странный пастор расхаживал во время своей службы, накрытый чёрной траурной тканью, лежал труп какого-то человека. Напуганные до полусмерти нашим появлением, все участники действия разбежались, бросив этот, так и не оживлённый, труп, на произвол судьбы. Соседство с покойником было мне неприятно, я поёжился. Хотя, если взглянуть на ситуацию с другой стороны, наше положение было настолько безнадёжным, что присутствие несчастного бездыханного тела никак не могло его ухудшить. В некотором роде я признавал это даже символичным: нам предстояло погибнуть через два часа, а этот бедняга стал бы нашим проводником в мир мёртвых. Я встряхнул головой, пытаясь отогнать мрачные мысли, и ещё раз взглянул на постамент. Я надеялся разглядеть душу усопшего, поскольку знал, что, не обречённая на уничтожение благочестивая душа держится у покинутого ею тела в течение сорока дней после смерти. Дар, которым я обладал, позволял мне видеть эти души и даже говорить с ними. Не исключено, что, поговорив с его душой, я смог бы найти выход. Но, к сожалению, этот парень, по-видимому, был отъявленным негодяем, и его душа была растворена сразу после смерти, без шансов на возрождение, поскольку рядом с телом не было заметно ни малейшего колебания божественного света.

«Злодей так злодей, – смиренно подумал я. – В конце концов, мне нет до него дела».

Я отвернулся от тела, подошёл к Сьюзен и присел рядом с ней:

– У тебя есть какие-нибудь мысли, как нам отсюда выбраться? – спросил я.

Сьюзен посмотрела на меня снизу вверх, подперла кулачком щёку и ничего не ответила. Только в огромных глазах застыла такая щемящая тоска, что я разозлился на себя. Нашёл, кому задавать вопросы! Беззащитной, неопытной девчонке! Откуда ей знать, что делать дальше, если даже я этого не знаю… От взгляда на её хрупкую, такую беспомощную сейчас, фигурку, в эти наполненные отчаянием глаза, я внезапно ощутил стыд за своё малодушие и огромную ответственность не столько за свою жизнь, сколько за жизнь Сьюзен. Неожиданно, кроме мысли о том, что я обязан сделать всё возможное для спасения её жизни, в моей голове возникла другая мысль, как будто привнесённая извне. Мысль эта явно сформировалась без моего участия и была мне совершенно непонятна: спасение Сьюзен важно не только ради неё самой, но и ради других людей. Мой мозг так утомился за последние несколько часов, что я совершенно не мог проникнуть в суть этого послания своего амулета (а в том, что этот странный сигнал поступил именно от него, я ни секунды не сомневался).