Николай Курочкин – Поколение (страница 75)
Тишкову показалось, что Владим Иваныч не очень заинтересован в том, чтобы разом выбить из-под браконьеров почву. Да ведь и можно его понять. Не станет браконьеров, чем прикажете ему заниматься?
— Где оно, количество-то? — покачал головой дедок. — Раньше бывало, самый никудышный неводок закинешь — сотня, а сейчас… два-три хвоста, ну, когда десяток!
— Человека готовы убить из-за этой проклятой рыбы, — сказала сестра. — Лучше бы ее совсем не было.
Все с сочувствием посмотрели на Владим Иваныча.
— И не будет, — успокоил дедок. — На самолет — и в завод.
Тишков бывал на рыбоводном заводе, посылали в командировку. Как раз в путину подгадал. Интересно. На деревянном мостке стояли парни. Один ловко подхватывал кетину саком, другой, в перчатках, крепко держал ее, а третий бил деревянной колотушкой по лобастой голове, оглушал. Потом за дело принимались девчата. Нежными пальчиками выгребали из раздутого рыбьего брюха горстки живых рубиновых икринок, осторожно укладывали в рамки.
Угощали малосольной икрой щедро, но страховались плохо. Смеялись: а зачем? Место у них счастливое. Сколько помнили, никто не болел, не горел, не умирал. И ведь точно, все как на подбор здоровяки. Лица — кровь с молоком. Потому что при икре, при красной рыбе.
Тишков посмотрел на Владим Иваныча; хотя тот и отлежал полгода в неврологическом, лицо такое же, кровь с молоком. Перевел взгляд на его сестру, деда, Васюту — мелькнуло в голове: нет уж, наверно, не сою едят.
— До тех пор, пока существует красная рыба, до тех пор и браконьеры не переведутся, — доверительно сообщил Клыков. — Красная рыба — это ведь не просто жратва и не деньги, а значительнее этого. Вообще, что такое жизнь? — Все притихли, перестали жевать. — Жизнь, я вам скажу, — это воз красной рыбы, и каждый старается урвать с него, сколько может. Для меня, если хотите, красная рыба — символ чего-то такого…
— Скоро одни символы и останутся, ими и будем питаться, — надоедал дедок.
Тишкову стало жаль красную рыбу. Из какого далека плывет! А для чего? Для того чтобы оставить потомство и умереть. Закон природы. Оставить потомство удается одной из ста, а умереть — всем. Сколько врагов! В Тихом океане, в Японском море — хитроумные японцы с неводом, по Амуру, по многочисленным его притокам — мы да китайцы со своими крючками и сетками. И вот ведь патриотизм! — преодолеет тысячи километров, но непременно вернется в родную речушку, ключ родной, где когда-то сама вывелась из икринки. Ее враги не только люди — рыбы же, птицы, зверье. Прав Клыков, всякий норовит урвать с воза свое.
Неделю как шла кета. Город будоражило. Идет, идет, — повторялось на все лады. Кетовый сладчайший дух уже царил в загородных автобусах, исходя от выпуклых, взмокревших снизу рюкзаков. И уже у ларьков, в изобилии торгующих таежным пивом, кто-либо из бичеватых на вид, бывалых мужичков доставал из кармана штанов завернутый в масляно-пожелтевшую ветхую газетку кусок рыбы нынешнего посола, отрывал шматок товарищу и всем, кто пожелает… Браконьеры тачали снасти. Рыбнадзор совместно с милицией и порознь устраивал грандиозные рейды. По берегам воровато сновали закупщики, платили по пятерке, по восемь за штуку причалившим на минуту — чтобы только разменять рыбу на деньги — отчаянным головам.
Жена Тишкова тоже подумывала, как бы засолить несколько штук на зиму, собиралась съездить в Бычиху к матери, там с рыбой проще. Но Тишков отсоветовал: подождем, может, госторговля выбросит.
Выехали в два ночи. Тишков плохо представлял куда. Смертельно хотелось спать. Не доезжая моста, свернули с дороги. Нехотя ползла под колеса кочкастая, покрытая бурой травой земля. Серой стеной вздымался тальник. «Уазик» мотало, как шлюпку в жестокий шторм. Еще раз качнуло, встали. В тишине прорезалось журчание реки.
Открыв дверцу, Тишков чуть не ступил в воду. Подернутая мелкой рябью река посверкивала кроваво-красными бликами: на другом берегу горел костер. Оттуда доносились приглушенные голоса. Но вот языки пламени приникли к земле, спрятались. Видимо, в костер плеснули водой. И голоса стихли, будто и их притушили.
— Накроем, никуда не денутся, — выразил надежду Владим Иваныч.
Погнали к мосту. Километров пять до него, не больше. Пролетели над сонной, взблескивающей серебром рекой, глухо прохлопали под колесами доски моста. Газанули по берегу, чудом не врубившись в кусты, круто вывернули к воде… Никого. Дымятся угли наспех залитого костра, валяется бутылка из-под «бормотухи».
— Эй вы! — потрясая кулаком в темноту, крикнул Клыков. — Немедленно выходите!!!
— Ху-ху не хо-хо??!! — послышался на это недвусмысленный ответ. Орали с другого берега, то есть оттуда, где они только что были.
— Все ясно, у этих сволочуг лодка — переплыли.
Васюта бегал вдоль берега, пробовал сапогом воду.
— Гребите сюда, а то хуже будет!
— Тебе надо — ты и греби! Нам и здесь хорошо!
— Давай, ребята, заводи «казанку», — нарочито громко скомандовал Клыков.
В машину и снова к мосту. От моста по берегу к тому месту, где только что орали браконьеры… И снова никого.
— Клыык!!! — доносилось с другого берега. — Заводи «казанку», плыви к нам! — И всплеск, словно рыба хвостом, ныряла в воду пустая бутылка.
Попробовали потихоньку, не включая фар, подкравшись, застать врасплох. Не получилось. Похоже, это все браконьеров только забавляло.
— Клыык!!! — дурным голосом орал заводила, остальные подхватывали: — Плыви к нам — у нас балы-ык!
И всякое в такой же степени остроумное.
Настроение упало. Тишков иначе себе представлял борьбу с браконьерством.
— Гоняемся, как кошка за своим хвостом, — сказал он, но Клыков проигнорировал робкую попытку покончить бесславную погоню.
Остановились, когда сильно тряхнуло на кочке и Клыков крепко боднул стекло. Сидели в темноте, скорбно молчали, и вдруг инспектор горько рассмеялся:
— Как же я сразу не допер?! Вот куда надо было ехать!
Поехали, куда надо было, километров за двадцать. Подкатили к высокой железнодорожной насыпи, как раз к тому месту, где ее дырявила арка путепровода. Насыпь отрезала реку с несколькими удобными для ловли красной рыбы тонями. Из арки, позвенькивая, вытекал ручеек.
— Пусть покуда ловят, — разрешил Клыков, — а мы малость покемарим. — И тут же тяжелая его челюсть отвисла, и он, запрокинув голову, всхрапнул.
Тишков, тоскуя о покое и тепле супружеской постели, привалился к жесткому сиденью, расстегнул немного «молнию» на куртке, поднял воротник, уткнулся в устроенное таким образом, обогреваемое собственным дыханием, гнездо. Тотчас занялось сонной истомой, деревянно занемело тело.
— А в прошлом году, пожалуй, как раз об эту пору мы с генералом Афиногеновым ходили на дикого кабана.
«Красиво живет, — додумал о Васюте Тишков, — а может, треплется, черт его разберет».
— …я и генерал — с нами были еще два полковника в папахах — залезли на дубы. Дубы, я те доложу, в три обхвата, а под ними желудей — прорва! Генерал говорит, в двадцать три тридцать, можете засечь время, сюда прибудет стадо упитанных кабанчиков. Стрелять не торопитесь, пусть немного потрескают желудей. Первый выстрел будет мой. Им я свалю секача, то есть ихнего предводителя, потому что если его не… он все стадо…
Что «все стадо», Тишков не слышал, окунулся в дрему, но в ту же минуту, может, только показалось, в ту, — раздалось: «та-та-та», — сначала тихо и не очень настойчиво, потом громче и назойливее, зататакал мотоцикл.
— Ага, первая ласточка! — Инспектор Клыков нащупал полевую сумку, в которой хранились акты.
Васюта достал из-под сиденья конфискованный в прошлом году у браконьера-пожарника фонарь, побежал с ним к арке, прильнул к стене, затаился. Тишков неуверенно подался за Васютой, встал рядом.
Мотоцикл, треща на всю округу, въехал в трубу путепровода. Васюта врубил фонарь — нещадный свет залил каменные своды, сглотнув хилый лучик «ижонка». Треск мотора, словно бы захлебнувшись в этом свете, перейдя на смущенный чих, замолк.
— Брось драндулет! — скомандовал Васюта. Видимо, общение с генералом не было напрасным. Голос четкий, с уверенной командирской нахрапистостью.
Браконьеры — их было двое — встали с мотоцикла, он не упал, а завалился набок, хлюпнув фарой и перекинутым через багажник мешком в ручей.
Тишков подошел, вернее, заставил себя подойти к браконьерам. Оба на голову выше. Стоят по щиколотку в воде, таращат ослепленные глаза. У одного руки парализованно опущены, другой перебирает лямку соскользнувшего с плеч рюкзака.
— Идите к машине! Да прихватите свои мешки! Никто их за вас таскать не будет!
Браконьеры повиновались.
Клыков уже разложил на капоте «уазика» свою походную конторку. Светился наподобие настольной лампадки крохотный фонарик, пачка актов под рукой.
— Фамилия?.. Имя-отчество?.. Где работаешь?.. Сколько штук?.. Из них икрянок?.. — строчил только так.
Едва закончили с первыми двумя, подкатил еще один. С ним все в точности повторилось. Глох мотор, браконьер волок свой мешок, вталкивал в машину, отвечал на вопросы Владим Иваныча, заполнявшего акт, и пылил налегке в сторону Осиновки. За этим еще два. И еще, и еще. Подъезжали, не давали передышки. Васюта командовал, Клыков строчил акты, браконьеры загружали машину красной рыбой и икрой. Создавалось впечатление слаженной, без спешки и суеты, работы, в которой браконьеры были заинтересованы ничуть не меньше инспекции. Никто не препирался и не отлынивал. Один только попросил: