Николай Курочкин – Поколение (страница 77)
— Просит, чтоб мы акты порвали. Это ж вы ее мужика с сыном прижучили. Парень в институт только поступил, так она боится, как бы не прознали да не выгнали.
— Ну так что? — глаза у Владим Иваныча любопытно высунулись на своих рачьих ножках.
— Может, вам, говорит, нужны дешевые ковры, как раз привезли.
— Нам нужны ковры? — пожал плечами Клыков.
— Нет, нам ковры не нужны, — сказала сестра. — Теперь все магазины ими завалили. А когда были нужны, просила, оставь. Не оставила. Говорила, все по предприятиям, по предприятиям.
— А парня жалко, — сказал дедок, — он хороший, здоровкается со мной всегда, один во всем поселке.
— По блату поступил. Они все по блату поступают: и старший, и девка ихняя.
— Не ври, мамка, Сашка отличник, — сказала девочка, высунувшись из дальней комнаты.
— Тебя забыли спросить! А ну, брысь!
— Не нужны нам ковры, — заключил Клыков, — тем более дешевые. Ковры — дерьмо. У меня один вообще свернутый лежит под кроватью… Так и скажи: про ковер заикнешься — за взятку привлечем.
Тишков догадался, что говорят о тех самых, которых он «прижучил». С души камень свалился: что их жалеть? — торгаши…
Клыков откинулся на спинку стула, всхрапнул. Васюта зарядил новую историю, на этот раз о том, как он с группой ответственных товарищей посещал животноводческий комплекс. Особенно подробно он остановился на цехе воспроизводства. Подставлял толстые, обрубочные пальцы к вискам, делая рога. Мычал и наливал кровью глаза — в самом деле было в нем что-то основательно бычье. Сестра подхохатывала на низких нотах, а Тишков сидел как на иголках, рассчитывать на скорый отъезд не приходилось. Углядев висевшее над численником расписание автобусов, он нацелился на двухчасовой рейс.
— У меня жена не дай бог! Звонит уже, наверно, по больницам, разыскивает.
— Ты, Коляня, женился, что ли? Вот дуралей!.. И молчит.
Тишков женился шесть лет назад, Аленке уже четыре, но ничего этого он не стал объяснять Васюте. Что пьяному? — в одно ухо влетает, в другое вылетает.
Выпили на посошок. Тишков решительно встал из-за стола. В сенках топтался, ища свой пустоватый рюкзачишко.
— Да вот он, — подсказал ему Васюта, вышедший проводить до двери.
— Это мой? — Тишков неуверенно взялся за лямки отнюдь не пустоватого рюкзака.
— Икорка засолена, а рыбку ты сам. Соли не жалей. Она, рыба, сама возьмет соль, сколь ей необходимо. Ну пока, топай. Остановка около школы. Выйдешь из ворот и направо. Недалеко.
«Хорошо, что икра, — подумал Тишков, вернее, не подумал, а так, шевельнулось в голове, — Аленка хоть поест… Да ведь и заслужил, полагается, наверно».
— Чуть не забыл, — остановил его в дверях Васюта, — так я к тебе за краской нагряну?
Тишков понял, Васюта путает его с кем-то, однако кивнул на прощание, что могло означать: лады, нагрянь как-нибудь. Когда они еще встретятся, да и встретятся ли вообще?
Он быстренько прошагал проулком, стыдясь рюкзака и вместе с тем не без удовольствия ощущая его тяжесть. У столовой группкой стояли мужички, заговорщицки совещались, но они были далеко, никакой опасности с их стороны быть не могло.
Автобус уже стоял на остановке, флегматично подгазовывая на холостых оборотах. Тишков прибавил шагу. Выйдя на открытое перед школой пространство, увидел за углом находившийся как бы в засаде милицейский «рафик». Сердце упало. Вылезший из кабины молоденький сержант удачливо ухмыльнулся в усы.
— Что, на автобус опоздал? Обидно, правда?
Тишков жалостливо улыбнулся: да вроде нет, вот он, автобус.
Сержант кивнул шоферу. Заскрежетали расхлябанные дверцы, автобус медленно покатил от остановки.
— Ну, показывай, что у тебя в рюкзаке… Костя, у нас есть еще чистые акты?
— Найдется для этого орелика, не волнуйся. — Из «рафика» вылез еще один милиционер с полевой сумкой на боку, такой же, как у инспектора Клыкова Владим Иваныча.
Александр Герасименко
ДАРЫ МАСАМУНЭ
Неистовый вал тянулся к нему огромной мохнатой лапой. Загнулись цепкими когтями белые гребни, они настигли Мацубару, разодрали в клочья одежду, и словно дохнуло из пасти неведомого чудища, зловонно и мерзко. От ужаса он перестал ощущать вес собственного тела, а невыносимо смердящий запах стеснил дыхание. Потом тиски воды ослабли, и та же лапа, играючи, швырнула Мацубару на острый зуб скалы Кадзикаки.
Она торчала посреди залива, и Мацубара по-детски плакал от безысходной нелепости смерти. Он падал на скалу и видел, как издевательски приплясывают лохматые волны у ее подножия, как сходятся в хоровод строчки из лоции: «…сильные юго-восточные ветры разгоняют крутую волну в направлении скалы Кадзикаки». Ему не минуть ее.
«Будь ты проклята во веки веков! — клокотал в нем неродившийся крик. Ужас и безысходность душили его. — Будь ты проклята!»
Темнота сгущалась и сгущалась, превратилась в липкую кровь, и Мацубара, брезгливо выдернув руку из тягучей массы, проснулся.
Он долго отплевывался, тяжело дышал, ходил деревянными шажками по каюте, растопыренными пальцами рук наталкиваясь на переборки. Одуревший от духоты, тяжести в голове и желудке, он никак не мог найти дверь в туалет. Лишь больно ударившись о край стола, Мацубара вернулся в реальность.
«Все это эби но темпура[9], — кусая губы, думал он, раскручивая барашки иллюминатора: Мацубара спешил побыстрее глотнуть прохлады ночного залива, уйти от противного запаха. — Нехорошо, нехорошо…»
С самого утра он и механик Эндо смаковали холодное пиво и нежную темпуру из креветки в припортовом баре «Дары Масамунэ». Креветки были необычно хороши, и они заказывали порцию за порцией, похрустывая аппетитной золотистой корочкой, и блаженно закатывали глаза, запивая темпуру холодным пивом «Кирин».
Насытившись, они повели ленивый спор о том, кого из рода Масамунэ имел в виду первый владелец бара, назвав его «Дары Масамунэ». Мацубара уверял Эндо, что бывший властитель Сэндая князь Датэ Масамунэ — не самая подходящая фигура для вывески, ибо он был жаден, завистлив и коварен. И уж чего-чего, а каких-либо даров ждать от него не приходилось.
— Ты, Эндо, не найдешь светлого пятна в его жизни, — наставительно растягивал слова Мацубара.
А Эндо не соглашался, он лениво мотал головой: найду, мол.
Во второй половине дня они перешли на сакэ и поэзию, но прибежал матрос, посланный за ними, передал распоряжение хозяина компании возвращаться на «Хиросэ», где и ждать дальнейших указаний. Если их не последует, выйти на связь в 22.30. Мацубара так и не услышал от Эндо ни одного приличного трехстишия. Глуп Эндо.
«Ох, эта темпура…» — гадливо поморщился Мацубара.
Шел десятый час вечера, бархатная тишина скрывала и не могла скрыть тревоги перед нашествием тайфуна. Природа, словно совестясь, готовила своему безумному сыну тихие покои, а тот являлся, разнузданно бесчестя свою мать, круша покой и умиротворение. Но пока еще было тихо.
Мацубара не любил эти два-три часа ожидания тайфуна и, если спасатель стоял в порту, ложился спать, всегда наказывая не будить его: просыпался сам, интуитивно угадывая нужную минуту пробуждения. Так сделал он и сегодня.
В раскрытый настежь иллюминатор не вливался прохладный воздух: все замерло. Мацубару раздражало это омертвение, дурной запах и больше всего — непонятный сон. Все не нравилось. Даже душ не освежил, не облегчил его состояния. «Мерзость, а не сон… От обжорства это…»
Он вновь, сжав зубы, уставился в открытый иллюминатор, в ночь, где в середине залива укрылась скала Кадзикаки, а еще дальше в открытом океане мчался к заливу Исиномаки тайфун.
«Давай быстрей… — торопил его Мацубара. — Еще больше часа, — с раздражением прикинул он, взглянув на барометр, — Отметки на две упадет еще, тогда и пойдет». Глаза искали перемен в темноте за иллюминатором, а руки теребили какой-то предмет на столе. Мацубара включил верхний плафон и посмотрел на стол — это был журнал в яркой глянцевой обложке. Мацубара не мог припомнить, как он попал в его каюту. Журнал был раскрыт, и начало заголовка статьи позабавило Мацубару: «Великий Масамунэ…» «Опять Масамунэ… Великий Масамунэ, великий Масамунэ… Откуда это чтиво в моей каюте? — недоумевая, Мацубара поспешил дочитать заголовок: «Великий Масамунэ торжественно встречает посланца».
Мацубара свободно ориентировался в мозаике дат, имен, событий, поскольку учился в далекой юности на историческом факультете. Правда, для него аромат отшумевших эпох развеялся, едва возникла необходимость зазубривать мертвые имена и времена, впрочем, и сама история, став предметом изучения, обезлюдела для него. И Мацубара оставил исторический факультет, избрав твердую, «земную» специальность — морскую. Прочную, как сама история.
Он читал предисловие к рассказу, водя свободной рукой по стриженому затылку: «Сегуны из рода Токугава заботились о процветании ремесел, развивали и поощряли торговлю. В 1613 году Датэ Масамунэ, князь сэндайский, послал в Европу своего хатамото Хасэкуру Цунэнагу для заключения торговых сделок с тамошними правителями».
Мацубара взглянул на сноску: хатамото — дословно «знаменосец», ближайший подданный князя, выбирались хатамото из самых приверженных. «Чепуха, — отметил Мацубара мельком, — обычный вассал из обедневшего самурайского рода. Если мне не изменяет память, встреча оказалась безрадостной. Европа не приняла даров Масамунэ. Ворошить прах бедного Хасэкуры… Да…» Он захлопнул журнал с видом человека, не поддавшегося на обман.