Николай Курочкин – Поколение (страница 74)
И еще он вдруг вспомнил, что сестра все время двигала челюстями. Она жевала, все время ела что-то, только он не успел заметить что.
И еще: как он сидел на ступеньках фабричного корпуса, а на тротуаре шофера топтались, ходили, слонялись вокруг него и всячески старались помочь, смеялись, трогали его за лицо и говорили слова.
Один пацан молодой сбегал за пивом и наклонялся тоже, смотрел в лицо Кутыреву розовыми заячьими глазами с веснушчатого лица и все говорил: «Я под-держу, а ты пей, н-не-боись». Это было первое, что Володька Кутырев услышал слухом.
И парень держал ему голову пальцами под затылок, спереди подавал кружку под донце. Кутырев поддерживал мокрую кружку с боков запеленутыми руками, широко глотал холодное разбавленное пиво, закидывал голову, запрокидывался так, что солнце дробилось в толстых гранях стекла, пенилось и желтело, било ему в глаза.
И усыпляло, и утешало, и успокаивало.
В вагоне ему уступили место, хотя при чем тут руки? «Садись, — сказали. — Ладно. Садись!» Он повалился, посидел, заглянул через плечо читающей тетки в «Здоровье», прочитал: «…биохимию питания. Надо с детства воздерживаться от переслащенной, пересоленной пищи и особенно от пережаренных блюд…» — это с одной стороны от себя. А с другой: «Дверь ее комнаты осталась открытой, света она не потушила, и там еще стояло облачко пудры, как дымок после выстрела, лежал наповал убитый чулок, и выпадали на ковер разноцветные внутренности шкапа». Он прикрыл глаза и представил себе эту картину — бесконечно ярко, ясно и весело — и вдруг провалился в сон.
И дома он долго и, как в детстве, сладко спал весь день, потом всю ночь и еще день тихого с дождиком следующего вечера — воскресенья. Проснулся на закате и, озаряемый красным косым светом уходящего дня, долго не понимал себя, оглядывался, поднимал забинтованные руки. И вдруг чуть не заплакал от пронзительного ощущения счастия, молодости и бытия.
Юрий Бриль
ВОЗ КРАСНОЙ РЫБЫ
Просигналила машина. Тишков прильнул к окну, у подъезда стоял «уазик». Не очень-то верилось, что заедут, поэтому жене ничего не говорил, но рюкзак тайком на всякий случай собрал.
— Куда? — вскинулась жена.
— С инспекцией браконьеров ловить… Что делают, паразиты!..
— А тебе какая печаль? Ты-то сам?.. Жить надоело? Не пущу! — И загородила дорогу.
Вообще-то Тишков работал в страхагентстве, и ловить браконьеров ему как-то не приходилось, а вот встретил в пивном баре Васюту, и тот подбил.
Снова просигналили.
— Я обещал. Неудобно.
— Кому?
— Васюте.
— Кто такой?
Так сразу Тишков не мог бы объяснить кто, хотя знал его, кажется, сто лет. Ну, не Васюту конкретно, а похожих на него. Есть люди, которые умеют жить толково и со вкусом. Таких непременно встретишь в парилках городских бань, со знанием дела они крутят вентили, к которым и подступиться-то страшно, рассуждают о дубовых и березовых вениках. Без них не обходится никакая очередь за пивом. И здесь они на виду, суетятся, устанавливают порядок. И балагурят. Уж страсть, как любят побалагурить! Они имеют здоровый цвет лица, не страдают бессонницей и не болеют, а если и болеют, то только за «Спартак». С этим конкретным Васютой Тишкова познакомил дядя жены двоюродного брата в бильярдной парка культуры и отдыха. Тишков смутно помнил, что Васюта вроде шоферит в какой-то геологической экспедиции.
В конце концов жена отступилась.
Сидевший рядом с Васютой мужчина, оставаясь корпусом неподвижным, протянул руку для знакомства, медленно, как открывают железные ворота, повернул голову.
— Инспектор Клыков Владим Иваныч.
Владим Иванычу было, видимо, сорок с небольшим. Лицо как бы обветренное штормами, рябоватое. Глаза посажены глубоко, но когда смотрит на тебя, такое впечатление, что они любопытно по-рачьи высовываются. Глаза не голубые и не карие, а как какой-нибудь уральский самоцвет, в пестрых прожилках. Инспектор поправился Тишкову. Приятно быть накоротке с таким мужественным человеком. По совести говоря, надоело глотать бумажную пыль, от клиентов тошнило, и вот нежданно-негаданно — глоток свежего воздуха.
Васюта ухватил двумя толстыми пальцами рычажок ручного газа, словно бы схватил за нос нашкодившего пацана, давнул на педали, — машина противно заскрежетала, будто собираясь сморкаться, взревела во всю мощь железного организма, поехали.
Ехали не скучали, потому что Васюта всю дорогу рассказывал байки.
— Это когда я еще мариманом был… Пришли мы как-то в японский город-порт Ниигата. Встали в очередь, ждем на рейде, когда разрешат причалить и начнут наши доски разгружать. Некоторые, и я в том числе, в город намылились. Кто по магазинам, женам мохеру, детишкам жевательной резинки приобресть, а мы со стармехом в ресторан. Спросили у стивидора самый дешевый. С этими японскими йенами всегда в обрез. Заказали индейку — приносят. Мясо как мясо. Жирок, косточки, в зубах застревает. Заказали сакэ, чтоб мясо запивать. Приносят. Сакэ как сакэ. В голову даже ударило, что не всегда характерно для японских спиртных напитков. Жуем, запиваем. Словом, не особенно яркий, но все-таки праздник живота. Попросили счет — приносят. Такой ерундовский, что мы даже растерялись. Стармех малость лопотал по-японски. Говорит официанту: самуяки тамуяки, мариман кияки кимано. То есть: премного благодарны за сытный обед, однако для советского моряка стыдно платить такой мизер, поэтому позвольте от всего сердца и к знак развивающихся торговых отношений между нашими странами… сует ему, значит, трешку, по ихнему — три тысячи йен. А японец сложил ручки на груди, кланяется и благодарит: прошу миль-пардону, русский геноссе, но чаевых в нашем ресторане не принято. А дешевые кушанья у нас потому, что сделаны они все: и индейка, и соус к ней, и водка-сакэ, — из сои на особый патентованный рецепт… С тех пор я соей сильно заинтересовался. Съездил как-то в район — там сои много выращивают. Ребята, говорю, дайте сои — нужно для экспериментов. Дали мешок. Нажарил. Жена хрустит, короеды хрустят. Ничего больше не просят: ни мяса, ни картофеля. Неделя прошла — хрустят. Думаю, а что если им сварить макарон. Сварил. Так макароны для них стали как лакомство.
Владим Иваныч поворачивал голову, ухмылялся: во, заливает!
За Васютиным трепом не заметили, как выехали из города. У стеклянной будки ГАИ остановились. Подставив желтую спинку заходящему солнцу, грелся милицейский «рафик». Лениво вращался синий мигающий глаз, в такт его вращению из машины выплескивалась рок-опера, чистый голосок кающейся Магдалины. Привалившись к крылу, стоял молоденький усатый сержант, пришлепывая фасонно в гармошку собранным сапогом. Тишков с иронией подумал, что вот, может, опять мода на сапоги вернется.
Клыков неуклюже выбрался из кабины, пошел здороваться.
— Что он, как лом проглотил? — удивился походке инспектора Тишков.
— Производственная травма, — пояснил Васюта.
— Это как?
— Встретился на узкой дорожке с браконьерами, те его и угостили дробью в поясницу. Полгода в неврологическом лежал, только вышел.
— Значит, бывают случаи…
— Случаи везде бывают. Недавно иду по проспекту — и вдруг бах! — штукатурка от стены отвалилась. Как бомба взорвалась. Что характерно, в двух шагах от меня.
— Застраховаться надо бы, — пошутил Тишков, а сам подумал о жене: переживает ведь, а он — хлоп дверью, — утром будет. Не надо было так.
Клыков уселся в машину, тронули дальше.
— Как милиция? — спросил Васюта.
— Что мне милиция?! Это вот Никитин. Ему все неймется. В прошлом году у Мишкина неводок конфисковал и акт на два хвоста выписал.
— Инспектор имеет такое право? — удивился Тишков.
— Инспектор, — солидно сказал Владим Иваныч, — имеет право выписать акт хоть самому министру МВД.
— Одно общее дело, — пожал плечами Васюта, — зачем?
— Вот-вот, — согласился Владим Иваныч, — а этот привязался. Мишкин, конечно, в долгу не остался. Повязал его в магазине, за водкой вроде ломился и скандалил. На пятнадцать суток оприходовал. Хулиганский поступок в общественном месте. Так-то шутить с милицией.
Была глухая ночь, когда въезжали в Осиповку. Улицы пустынны, но в каждом доме свет. Васюта вел машину, не особенно шумя мотором, выключив фары. Громко в настороженной тишине шуршал под колесами гравий. У одного из домов остановились. Здесь у Клыкова жила сестра. «В самом осином гнезде», — грустно посмеялся он. Часа два решили переждать у сестры, пока браконьеры забрасывают невода, раскидывают сети.
Стукнули в глухую, обитую мешковиной дверь. Открыла женщина с грубоватым, точно братцевым лицом. Приобняла Клыкова.
— Оклемался?! Ну, слава богу! — Увидев, что он не один, опустила руки. — Не сидится дома, не можешь без приключений!
Вышел навстречу дедок, седой, как лунь, в бабьем переднике, обсыпанном мукой.
— А мы ждали… как раз пельмени затеяли.
Из-за занавески стрельнула глазами и спряталась в другой комнате девочка-подросток.
Вскоре все сидели за столом, и Васюта рассказывал очередную байку.
— Слушай-ка, Владька, — встрял дедок, — а вправду говорят, что речку перегородят железной сеткой? Перегородят — и никакой кеты, никаких браконьеров. Всю рыбу будут вычерпывать и самолетом в завод отправлять.
— Кишка тонка! Надо десять заводов, чтобы справиться с таким количеством.