Николай Курочкин – Поколение (страница 121)

Климка кивнул.

Караульный заметил Климку возле Герасимова, закричал на него сердито, направился к мачте.

— Говори, офицера, мол, просил вызвать я, парус ворочать пора, — быстро сказал мальчику Матвей.

Климка оборотился к подходившему разгневанному матросу, указал ему на парус, на казенку.

— Начальника кликать надобно, — сказал он караульному.

Караульный вернулся на корму и трижды топнул по палубе.

Когда матросы развернули парус на новый галс и закрепили концы, Матвей окликнул собравшегося уже было уходить к себе офицера. Тот с недовольным видом оглянулся. Матвей заговорил по-английски.

— Не даете воды — дайте хоть водки. Она в бочонке, что с новой пробкой, среди наших припасов, — сказал Герасимов офицеру нарочно громко. Матросы, услыхав это, замерли. Изумленно наклонил набок голову офицер.

— Ты говоришь по-английски? — спросил он с таким недоверием, будто услышал родную речь от лошади.

— Немного, — ответил Матвей. — Так как насчет водки?

— Нет, — коротко бросил офицер и отвернулся. Он позвал двух матросов, велел им отыскать анкерок с водкой и принести к нему. Матросы бросились выполнять распоряжение.

Вскоре они тащили бочонок в казенку. По тому, как нетяжело несли его англичане, Матвей понял, что изрядную долю водки матросы успели отлить.

— То-то ладно, — хмыкнул кормщик.

5

Чем южнее сваливалась лодья, тем раньше наступала ночь. А в этих широтах, у берегов юго-западной Норвегии, ночи в конце августа и вовсе черные. К полуночи на небе видны были лишь звезды с месяцем, поблескивавшим неживым светом в распадках между волнами, да иногда слева вспыхивали едва заметные огоньки редких маяков.

Обозначения на картушке различались с трудом. Герасимов правил по звездам. Офицер то и дело выходил со своим компасом, сверял курс. В последний раз Герасимов учуял от него водочный запах. Навеселе нес свою вахту и Джим. Он мурлыкал какую-то песенку, полуприкрыв глаза. Завидев офицера с компасом, Джим вскочил, бодро отрапортовал, что все very well. Когда офицер удалился, Джим вновь плюхнулся на бухту и громко засопел. Вскоре он уже крепко спал.

— Клим, — шепотом позвал Матвей. — Пора!

Зуек неприметной тенью скользнул к поварне. Подкрался к двери, взглянул в сторону накозья. Впередсмотрящий сидел на бочке и тоже спал в обнимку с якорным воротом.

Мальчик неслышно отворил дверь, прислушался. Снизу ударил в нос густой запах водочного перегара.

Климка спустился по ступенькам в поварню. Здесь был сплошной мрак. Давно погасли угли в топке.

Зуек стал осторожно пробираться к печке. Сделав шага два, он вдруг запнулся за невесть откуда взявшийся под ногами ковшик. Климка замер. Кто-то зашевелился в темноте, проворчал ругательство. Долго стоял на одной ноге Климка ни жив ни мертв, затаив дыхание. Наконец, он двинулся дальше. Добравшись до печки, нагнулся, нашарил в щели рукоятку топора, которым колол дровишки, нащепывал растопку. Медленно, чтобы не зашуметь, вытащил из-под печки топор. Вытянул, стал пробираться обратно, стараясь не задеть ковш во второй раз.

Едва не выскочило сердце из груди у Климки от волнения, когда он выбрался наконец на палубу. Горячо и сухо стало в горле, в голове что-то стучало.

После кромешной тьмы поварни скудный свет месяца едва не ослепил мальчика. Все было на своих местах. Климка низко пригнулся и едва не на коленях пробрался вдоль борта на корму.

— Стань к правилу, — шепнул ему кормщик, — держи эдак.

Он перехватил топор и, стараясь не шуметь, поспешил к мачте. Там отыскал Ивана, потряс его за плечо.

— Чего? — встрепенулся тот.

— Тиша, Иванушко, — зашептал Матвей, — топор добыли, брать лодью самая пора.

Зашевелились мужики.

— Лодью, слышь, брать надобно, топор добыли, — сообщил шепотом кормщик каждому.

— С однем-то топором супротив ружьев? — пробормотал спросонья Ефрем.

— Режь путы, — сипло прошептал Липат. — Я и однем топором накрошу их с ушат…

— Тихо, вы, — шикнул кормщик. — Хмельные оне. Надоть караульных — вон, а иных запереть. А, Иван?

— Режь, — прохрипел Иван.

— Токмо, мужики, без звуку, и слухай меня, — наставлял Герасимов, перерезая топором веревки. — Вперво — Жима, злодея. Опосля — энтово, спереди у накозья, а тогда уже запираем поварню да казенку.

Мужики гурьбой подкрались к Джиму. Иван выдернул топор из рук Матвея, замахнулся и оглушил караульного обухом. Мужики подхватили его, подняли над бортом и швырнули в море. За кормой раздался тяжелый всплеск, и вновь все затихло. Перекрестившись, двинулись к носу.

Когда Герасимов, а за ним Иван и Ефрем прокрались туда, Липат уже выламывал из гнезда, заколоченного англичанами, вымбовку[57]. Дерево треснуло, зашевелился у ворота впередсмотрящий.

— Это ты, что ли, Билли? — пробормотал он полупьяно.

Мужики пригнулись, замерли.

— Я, — сказал Матвей по-английски, прикрыв ладонью рот. — Можешь идти спать.

Матрос приподнял голову, тупо глянул во тьму перед собой.

— Ни дьявола не видно. — Он тяжело поднялся. — Ну, ладно, я пошел.

— Иди, — согласился Матвей.

Нетвердой походкой матрос направился к поварне. Герасимов с силой сдавил плечо Липата, который порывался броситься на англичанина.

Впередсмотрящий добрался до двери поварни, потянул ее на себя, переступил порожек и вдруг загрохотал вниз по трапу, не удержавшись в темноте на узких ступеньках.

Матвей вырвал из рук Липата вымбовку, бросился к капу, приложил ее поперек, прижав дверь.

— Живо веревку!

Ефрем метнулся к бухте на носу.

— Ваня, Липат, — казенку, — громким шепотом велел кормщик.

Липат выломал еще одну деревину и исчез вслед за Васильевым в темноте.

Ефрем ловко набросил на конец вымбовки двойную петлю, обнес веревку втугую вокруг поваренного капа, прихватил ею другой конец поперечины и, туго стянув, намертво закрепил.

Из-за двери поварни глухо доносились ругательства свалившегося впередсмотрящего, чье-то сонное бурчание.

Матвей с Ефремом поспешили на корму. Вчетвером быстро опутали и дверь в казенку.

— Эхма, — прошептал Ефрем, обессиленно прислонясь к двери. — Неужто вызволимся?

— Даст бог, и прыза ашшо доставим, — улыбнувшись впервые за много дней, прихлопнул по двери ладонью Иван.

— А я б энтих прызов за борт покидал враз, — проворчал Липат.

Герасимов велел мужикам понадежнее заделать обе двери, сам же, отпустив Климку, стал к правилу.

— Вишь, как оно, без господина ты остался…

— Эко ладно-то, дядя Матвей, — воскликнул обрадованно зуек.

— Слышь-ко, Клим, беги к Ивану, вели разнести подборные, поворот учнем назад, в Русь.

Климка убежал. Зашевелились у паруса мужики, пошла райна. Кормщик толкнул рукоять вправо и, упираясь в палубу ногами, повел тяжелое правило к борту.

Лодья с готовностью легла на левый поворот.

— Откройте, скоты! — офицер барабанил по толстым доскам двери обеими руками. — Кто посмел закрыть! Я вас всех под трибунал!.. Бой!

Герасимов, прикорнувший на бухте, открыл глаза. Было уже светло. Васильев у правила, слушая ругательства, улыбался во весь рот. Привалившись друг к дружке, дремали Липат, Ефрем, Климка и хворый Игнатий, которого перенесли от мачты на корму.

— Постукочи, — мирно отозвался Ефрем и зевнул. — Быват, кто и отворит.

— Джим, Билл, эй, кто там на вахте! — бушевал офицер. — Откройте дверь, свиньи вонючие, заснули все там, что ли!