Николай Курочкин – Поколение (страница 117)
— Мальчонку-то бы оставить… — начал Иван Васильев.
— Не, я не останусь, я с вами, — выкрикнул Климка и покраснел. — С вами я, дядя Матвей!
Он обратил умоляющий взгляд на кормщика.
Герасимов подумал, помолчав. Куда его, сироту? Второй год уж он на лодье. Смышленый паренек, кашеварит исправно, к морю привык.
— Добро, пойдешь, — успокоил кормщик зуйка.
— А ты, Иван? — обернулся Герасимов к своему помощнику.
— А про меня будь в спокое, — ответил, ворочая правилом, Васильев. — Я за тобой.
Сумеречной белой ночью проплывали Архангельск. Климке не спалось. Он сидел на бочонке у накозья[38] и глазел по сторонам. Замерли у пристаней и на рейде десятки кораблей. Над частоколом высоких тонких мачт кружили чайки. Не видно было народу на обычно людной набережной. Дремал приземистый белокаменный Гостиный двор. Лишь одинокая лодка перевозчика встретилась на широкой речной глади против Архангельска, где Двина, прежде чем слиться с Белым морем, расходилась на множество рукавов-устьев.
Герасимов направил свою лодью в Березовое устье. Мимо поплыли луга, перелески молодых березок, болотистые поймы.
Недалеко от выхода в море сбросили парус, стали на якорь у острова Брандвахта. На берегу среди кустов виднелась изба, а рядом бревенчатая караульная вышка. На вышке топтался, поеживаясь от ночной прохлады, караульщик в армяке, наброшенном на плечи поверх шинели. Климка разглядел, как, завидев лодью, караульщик слез с вышки, зашел в избу. Вскоре оттуда, сутулясь, вышли четверо, сели в лодку, погребли к «Евлусу». Караульщик опять забрался наверх.
Митрофан бросил конец веревочной лесенки. На борт поднялись офицер-пограничник в треуголке, короткой накидке поверх мундира, с саблей на боку и смотритель таможни. Солдаты остались в лодке.
— Далече ль путь держим? — спросил, поздоровавшись, офицер.
— Чего везем? — поинтересовался смотритель.
— А вниз[39], в Норвегу, — отвечал Герасимов. — Зерновой товар у нас, рожь.
Он достал из-за пазухи бумаги, протянул офицеру и таможеннику. Те принялись внимательно изучать документы — корабельные, грузовые, пошлинные…
— К какому городу рожь-то? — поинтересовался смотритель.
— А к Тромсу, — ответил кормщик.
Досматривать трюм таможенник не стал. Будучи по долгу службы наблюдательным, он заметил на палубе несколько ржаных зернышек, застрявших в пазах. Но документы каждого судна, выходящего с хлебом, должны быть проверены тщательно. Вывоз морем хлебных грузов из России был в те годы запрещен и только в Норвегию был разрешен указом царя. Надзор за выполнением указа был возложен на караульную и таможенную службы.
Убедившись в исправности судовых и грузовых документов, офицер козырнул Герасимову и, подмигнув Климке, полез через борт в лодку, где уже ожидал его смотритель.
Митрофан выбрал из-за борта лесенку и пошел в поварню будить народ — подымать якорь, парус ставить.
3
Шесть дней бежал «Евлус» Белым морем. Немало судов встречалось на пути: и шхуны, и яхты, и лодьи, и гукары, и раньшины[40]. Одни торопились с промыслов в Архангельск, другие бежали к Соловкам или к Карельскому берегу.
У мыса Коровий Нос завидел Герасимов лодью встречную, судя по окраске, — кольскую. Подвернул к ней, сбросил парус. Подал знак на повстречание. То же сделали и на встречном судне.
Лодьи сблизились. Герасимов вгляделся, узнал знакомого кормщика Елисея Семенова.
— Откудова да куды бежите? — крикнул Герасимов.
— А от Колы на Керетски варницы[41], — донеслось со встречного судна.
— Како там, в Коле-то?
— Да слава богу, живы…
— Наших-то видал ли?
— Как не видать! Все по-здоровому. А вы-то аль не домой? — полюбопытствовал в свою очередь Елисей.
— Не, в Норвегу мы прямехонько, зерно везем.
На встречной лодье помолчали.
— Боязко топере бегать туда-то, — отозвался наконец Семенов.
— Дак што ж, на всяку-то беду страху не напасешься…
— Оно так, — согласился Елисей. — Гаврила Епифанов, слышь, с Груманту прибег. Сказывал, тамотко две наших лодьи пожгли пушками незнамо кто с большого корабля.
Теперь помолчал Герасимов, обдумывая услышанное.
— Из Норвеги в Колу были ли ноне кормщики? — спросил он наконец.
— Не, никого.
— Ну, бывайте покудова! Сохранного плавания!
— Храни вас бог!
Лодьи разошлись.
И снова с волны на волну переваливается «Евлус», гонит его вперед свежий ветер.
Весть о том, что никто из норвежских шкиперов не приводил нынче в Колу ни одного судна, указывала — плавание у соседних берегов и впрямь небезопасно.
Герасимов с подкормщиком стали совет держать, каким путем дальше идти. Поставив к правилу Игнатия, они спустились в казенку. Кормщик сел за стол, Иван примостился на сундуке.
— Из двух путей, вишь, нам выбор, — говорил кормщик. — Алибо о самой берег, алибо голомянее[42], так, штоб берег едва примечать. Ежели бережняе[43] — в губу какую ускочить мочно от погони, а и там догонять учнут — в сопках укроемся. Да ты сам погорелец, лучше мово про то ведаешь.
Да, Иван помнил то плавание прошлым летом. Пять лодей с хлебом шли из Архангельска в Колу. Встретив два английских военных корабля, кормщики повернули в ближайшее укрытие — в Териберскую бухту. Англичане бросились в погоню. Лодьи успели укрыться в реке, но дальше устья — мелко, не пройти. С кораблей спустили вельботы с вооруженным десантом. Пришлось мореходам поджечь свои суда, чтоб не достались врагам, а самим укрыться в сопках.
— Жалко лодью, — промолвил Васильев, то ли вспоминая прошлое лето, то ли думая о «Евлусе».
— Ежели в голомяни сустренем аглицких воров, — продолжал он, — дай бог ветер, убежим куда подале, ажник в лед уйти можно. Оне далеко гониться не станут.
— Быват, твоя правда, Ваня, — задумчиво произнес Герасимов. — А ну, у мужиков спытаем, каков их сказ.
Мужики осторожничали и больше склонялись к прибрежному плаванию. Но потом, рассудив, что вдали от берегов вероятность встречи с врагом меньше, порешили единогласно плыть голоменем.
Когда лодья вышла к Святому Носу, Герасимов достал из сундука свой мореходный уставец в переплете из тюленьей кожи, перешедший к нему от деда и отца. Полистал его и начал читать, шевеля губами: «От Святого Носа до Клетного: в запад. От Святого до Корабельного: меж запад побережник…»
Эти курсы Матвей знал наизусть. А вот и нужное: «От Святого прямо к Варгаеву[44] леве побережника на стрик[45]».
Спрятав уставец, Матвей вышел наверх, установил маточку — компас поморский — на курс, велел Ивану, стоявшему у правила, держать «леве побережника на стрик».
Вскоре бурые сопки Мурманского берега стали отходить влево, а к исходу дня они были уже далеко и выглядели узкой дымчато-синей полоской на границе воды и неба.
Отведя обед, Климка на палубе чистил котел.
Шла третья неделя плавания. По расчетам Матвея, лодья должна была находиться где-то у Мурманского Носа, как поморы называли Нордкап. Не так далеко уж и до Тромсё. Но с утра судно попало в туманную полосу безветрия и уже полдня дрейфовало с безнадежно обвисшим серым полотнищем паруса, едва покачиваясь на пологой зыби.
Ефрем и Липат возле мачты смазывали блоки звериным салом и изредка поглядывали по сторонам. Ефрем напевал вполголоса бесхитростную песенку: