Николай Курочкин – Поколение (страница 116)
Игорь Чесноков
МОРЕХОД ГЕРАСИМОВ
Лихое лихим избывают.
1
Ясным августовским днем лодейный кормщик Матвей Герасимов стоял на своем обычном месте — на корме. Опершись локтями о резной брус-поручень, он наблюдал за погрузкой. На нем была простая полотняная рубаха с широким расстегнутым воротом, схваченная тесемчатым кушачком, серые штаны, заправленные в широкие поморские сапоги. Высокий лоб разделен надвое шнурком, которым были подобраны темные волосы. Из-под черных бровей глядели острые, внимательные глаза. Черная бородка и усы аккуратно подстрижены.
Рядом топтался франтоватого вида купеческий приказчик в белой косоворотке и черной жилетке, с амбарной книгой под мышкой. Какие-то бумаги торчали из узкого голенища сапога. Сапоги у приказчика, когда он переминался с ноги на ногу, поскрипывали, как старые половицы.
— Триста да ашшо сорок четыре, под завязку, — крикнул от трюма Иван Васильев, подкормщик.
Герасимов проводил глазами последний мешок. Два помора в темных рубахах без поясов ловко закинули мешок в люковый просвет. Герасимов прикинул — больше не взять — и, не оборачиваясь к приказчику, сказал:
— Пиши — триста сорок четыре.
Тот утер платком вспотевшее лицо, глянул через борт вниз, где стоял прижавшийся к лодье шитик[26]. Три мужика сидели на куче мешков, сваленных на палубе, и, задрав головы, ждали распоряжений.
— Сколь осталось, Егорий? — спросил приказчик одного из грузчиков.
— Аккурат шешнадцать, — отозвался голос снизу.
Приказчик, наморщив лоб, прикинул что-то в уме, заглянул в амбарную книгу.
— Сошлося, — сказал он удовлетворенно.
Вслед за кормщиком он спустился по крутому трапику вниз, в казенку[27]. В небольшом помещении, сплошь обшитом деревом, стоял полумрак. Два крохотных оконца в кормовом подзоре слабо высвечивали возле стенки подобие кровати — деревянные нары с высокой доской-бортиком. На кровати лежала поморская меховая постель. У противоположного борта горбатился сундук. Посредине между оконцами к кормовой стенке притулился стол, рядом стоял тяжелый стул. В правый, ближний, угол вделан был резной поставец[28], в левом углу стояла небольшая круглая чугунная печка.
Оглядевшись, приказчик сел к столу. Герасимов открыл поставец, нашарил там склянку с чернилами, перо, протянул приказчику. Тот разложил бумаги и заскрипел пером, повторяя вслух каждое слово: «…августа третьего дня, года 1810-го… кормщику Кольской волости Матвею Андрееву Герасимову на его корабль-лодью, именуемую «Евлус-2», отпущено у Холмогор для отвозу и продажи в Норвегию в город Тромсё кумпанскому товариществу «Есперсен и Кнудсен»… ржи первостатейной… купца третьей гильдии Алексея Игнатьева Иконникова…»
Закончив, приказчик сделал копию документа. На обеих бумагах расписался, дал подписать Герасимову, пришлепнул печать, которую достал из кармана штанов. Одну бумагу он вручил кормщику, другую спрятал в амбарную книгу.
Герасимов достал из поставца темную коричневую граненую бутыль, две стопки.
— Стало быть, счастливой дороги, — сказал, чокаясь, приказчик.
«Какая уж там счастливая дорога», — досадливо подумал Герасимов, глотая горькую настойку. Он собрался налить еще, но гость поднял руки:
— Благодарствуйте, Матвей Андреич, однако служба-с.
Он снова пожелал счастливой дороги и, скрипнув сапогами, удалился.
— Счастливой дороги, — проворчал Герасимов, убирая со стола. — Тебя б, хлюста, в энту счастливую дорогу!..
— Климка! — крикнул он, приоткрыв дверь.
Появился зуек[29], мальчик лет четырнадцати, в домотканой рубахе, подпоясанной витым ремешком, в полосатых штанах и коротких сапожках. Вихрастая русая голова его была не покрыта.
Кормщик протянул мальчику три серебряные монеты.
— Поди-ткось бегом в церкву, в ту, каменну, возле трактира, передай денежки отцу Афанасию да скажи: просил-де, мол, кормщик Герасимов службу справить во убережение… не тронули б лодью ветры буйные, разбойники морские аглицкие, алибо иная напасть… Да бегом же ворочайся, отваливать надоть.
Зуек убежал.
Герасимов вышел наверх.
На палубе подкормщик, русобородый невысокий мужик с широкой спиной и большими сильными руками, помогал поморам натягивать парусину.
— Не шибко укутывай, Иван, — посоветовал кормщик, — караульные, быват[30], заглянуть вознамерятся.
Герасимов огляделся. По-летнему ярко светило солнце. Теплое марево дрожало над серыми чешуйчатыми крышами Холмогор, над двумя высокими колокольнями. Кольчужно блестела мелкая рябь двинской воды. Лодка с бабами в цветастых одеждах медленно плыла с Курострова. Гребцы нечасто, лениво взмахивали веслами. На берегу неподалеку от «Евлуса» стояло несколько подвод. Лошади помахивали хвостами, отгоняя оводов. С промысловой архимандритовой лодьи выгружали на подводы соленую треску. От борта «Евлуса» мужики перетягивали к берегу полупустой шитик.
Кормщик поднял голову, глянул на флюгарку на верхушке мачты. Щепная птичка с мочальным хвостом показывала клювом наискось от реки, в сторону деревеньки Матигорской.
«Сподручной ветерок, — отметил про себя Герасимов. — От берега без подмоги, парусом отойти можно».
Матвей прошелся по палубе, спустился в поварню[31]. На двухъярусных нарах слева и справа, у бортов, аккуратно сложены меховые постели поморов, под нарами — сундучки с нехитрыми пожитками. Кормщик заглянул в печку — чисто и золы нет. Котел над печкой вычищен до блеска, деревянные миски, чисто выскобленные ложки покоятся в гнездах на стенке. Заметил непорядок: топор на виду. Поднял его, сунул на место, в щель под печкой.
Выбравшись наверх, Герасимов еще раз обошел палубу, осмотрел блоки, подергал снасти.
Герасимову были знакомы на «Евлусе» каждый нагель[32], каждый брус, каждая доска. Он сам помогал строить лодью на берегу Туломы-реки. Вся выручка, накопленная за несколько лет промыслов на Матице[33], ушла на постройку лодьи. Не осталось ни копейки, и не на что было даже снарядить лодью на новый промысел. Пришлось подряжаться на перевозки грузов. Но и те не каждый день предлагали: война, опасно стало морем ходить[34].
Герасимову нравилась его лодья. Вместительная, с широким парусным полотнищем на высокой мачте, она имела неплохой ход, да и на волне держалась устойчиво. Вот только снастей маловато запасных, а они рвутся, перетираются часто. Да и дома припасы кончаются, семья бедовать начала.
— Ну да ладно, — вздохнул кормщик. — Даст бог, удачным выдастся поход — поправим дела.
Появился Климка.
— Отец Афанасий велел сказать: седни же ввечерах и справит молебну, — запыхавшись, выпалил он.
Кормщик потеребил вихрастую голову зуйка:
— Добро, ступай.
Подошел Иван Васильев.
— Все ль готово? — спросил его Герасимов.
— Все готово, — отозвался Васильев.
— Отплываем, с богом.
Мужики разошлись по своим местам. Выбрали с причала канаты, стали отталкиваться баграми от берега.
— Вознимай парус! — крикнул Герасимов, став к прави́лу[35]. Он отвел прави́льный брус, положив руль от берега, стал ждать, когда полотнище поймает ветер. Лениво поскальзывалась парусина, постепенно расправилась, натянулись подборные[36] — лодья медленно стала отдаляться от берега.
2
Когда вышли из протоки Курополки на простор Двины, кормщик велел Ивану собрать всех на сход. Мужики стянулись к корме, присели — кто на канаты, кто на бочки, кто на приступки трапика.
Кормщик передал правило своему помощнику, вышел вперед.
— Робяты, — начал он, — всем вам ведома робота наша нонешняя. Иконников наймовал лодью — хлеба к Тромсу свезти продать. Голод, вишь, у них тамотко. Аглицкие воеводы закрыли путь в Норвегу, вот оне и голодают. Померло уж сколь. Не одне мы, коляне, везем хлеб-от. И иные кормщики берутся. Ино не все довозят…
Герасимов помолчал, пощипал свою бородку.
— Путь нам рисковый выпал, — продолжал он. — Корабли аглицкие рыщут по морю, разор несут — и то вам ведомо. А потому желаю спытать: все ли согласны по доброй воле в энтот ход морской? Ежели кому негож он — неволить не стану. В Архангельском городе причалим — отпущу с миром. А то в Колу завернем — высажу, других возьму.
Кормщик оглядел команду.
Мужики молчали. Каждый думал о своем. Грузный, немолодой Игнатий Крюков хмуро смотрел из-под нависших бровей. Что ему Архангельск, когда в Коле баба с четырьмя дочерьми бедуют, ждут его заработков. А англичане — что ж, в море бед хватает, одной больше, одной меньше. Приблизительно так он и высказался.
Вслед за ним слово взял рассудительный Ефрем Безуглов.
— Дак топере, я чаю, нать плыть безотпятно[37]. Уж што будет, то будет, а будет — што бог даст. А дитев кормить нам тож надоть.
— Валяй, не гляди, што будет впереди, — поддержал его молодой Митрофан Афимьин. — Архангельской город нам не дядька родной, а и у Колы заработки ноне не валяются.
— Ежели оберегаючись, дак можно и всяку беду миновать, — проговорил осторожный Кузьма Зеленцов. — Однако куды мы опричь морского ходу? Морем кормимся, морем и живы.
Неуклюжий здоровяк Липат Ухов мял в руках шапку.
— Твое слово, — обратился к нему Герасимов.
— А как все, так и я, — прогудел Липат.
Герасимов поглядел на Климку.