Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 67)
Я собирался опубликовать эти материалы в журнале «Вопросы литературы» (в разделе в «Шутку и всерьез») и попросил Лурье и Курбатова сопроводить публикацию текстами из сегодняшнего дня. Валентин Яковлевич отказался, так как-то и идея увяла. А Самуил Аронович откликнулся:
До чего глупая была моя т. н. жизнь. Какие вздорные радости припоминаешь, да еще с трудом.
Рутинное советское мероприятие литвластей, прямо по Ильфу без Петрова: собрать из разных мест младших дворников, и пусть старшие дворники поучат их держать метлу под правильным углом.
Дубулты (под Ригой), осень, 1974 год.
Дом т. н. творчества, отдельная комната, даровая еда, пасмурная погода.
Старшие дворники выступали по вечерам. Никого не помню, кроме одной пиковой дамы, К.[31], наведшей ужас. Мертвые глаза и бесстыдно официозная словесность. А между прочим, в биографии – не с кем-нибудь, с Александром Блоком шуры-муры; но партийный стаж все смыл.
Ну и позабавил в дивертисменте украинский лирик. Балладой про луковицу. Как снимается шелуха и т. д. С бесстрашным таким эротическим подтекстом.
Вообще же все время было скучно и поэтому очень весело.
Скудный, однако не иссякающий алкоголь, абсолютно нечего делать, симпатичные ровесники. (Из ровесниц не позабылась тоже только одна, по имени Ф.)
Довольно много было нас на том челне, но как-то сразу разбились на компании. Несомненно, по различиям политическим, хотя не выговоренным вслух и даже вряд ли отчетливо осознанным как таковые.
Просто в составе тогдашнего воздуха уже не было иллюзий. Каждый понимал, что в старшие дворники не примут за здорово живешь, а надо платить, причем – натурой. Некоторых цена устраивала вполне. Другие собирались с духом.
Нашлись еще и третьи. Трое таких третьих сошлись.
Валентин Курбатов из Пскова, Игорь Шайтанов из Москвы и я. Ничего общего. За исключением – как бы сказать поприблизительней – высокомерного легкомыслия. Полагались больше на слог: авось вывезет; и ежели не выдаст – свинья попятится; литература якобы состоит из всех тех, кто пишет хорошо, и только из них; причем подметать – не больно-то хотелось; то ли дело – прыжки с метлой.
Мы образовали, представьте, масонскую ложу, присвоив друг другу тайные имена. Раскрываю впервые – и только свое:
Такими замечательными пустяками занимались нецелеустремленные мы. Целеустремленный же, ныне покойный А.[32], например, устроил 7 ноября – и даже возглавил – праздничную демонстрацию. Ни дать ни взять, крестный ход с красным флагом. Вокруг здания. Мы смотрели из окна.
Не того же ли числа Аркадий Стругацкий жаловался:
– Когда я думаю о большевиках, у меня от ненависти щемит.
(Пояснив, конечно, – где.)
Он там сам по себе проживал. Пил с Юрием Карякиным водку. Я тоже поучаствовал. Наутро сдали стеклотару и принялись за это дело вновь, и на следующее утро тоже, но у меня тогда еще не было надлежащей квалификации, пришлось отстать.
Последний период нашего общения приходится на участие Лурье в Букеровской премии. Комитет премии, ее законодательный орган, всегда долго и придирчиво обсуждал кандидатов в ежегодно новое жюри. В 2007 году пригласили Лурье. Председателем? Засомневались – не самый легкий в достижении коллективного решения человек. Пригласили членом жюри. И он остался в премии практически до самого конца: в 2012-м председателем и после этого уже до его отъезда в Штаты на лечение – членом Комитета.
Нужно ли говорить, что его мнение, остро выраженное и проницательное, всегда было весомым. Даже в кратчайшем жанре высказывания для Букеровского буклета – по поводу романа Андрея Дмитриева «Крестьянин и тинейджер», ставшего лауреатом при председательстве Лурье:
Настоящий (то есть написанный с волнением) роман стремится – почти как правило – высказать смысл текущего момента. Исторического, биографического ли. Но обычно не успевает: судьба быстрей. Похоже, она в курсе литературных новинок: огибает романные сюжеты, как ловушки. Того, что написано, больше не случится. Ну или случится, – но уж точно не так, как пришло в голову человеку. Время прозы – осознанное прошедшее. В котором горит ошибка – и дает свет; и причиняет уму боль. Судьба оборачивается и, улыбаясь, вручает автору премию Букера.
Попрощались мы с Саней неожиданно. После как обычно шумно-веселого Букеровского обеда для Комитета и жюри премии он подошел и сказал, что приехал, видимо, в последний раз, что едва ли еще увидимся – болезнь зашла слишком далеко. На какой-то момент я подумал, что это преувеличение, обычный штрих к его игровой маске – печали, нет – скорби (если не мировой, то – петербургской), которая у Сани было оправой к его победительному блеску. Это сочетание производило впечатление, на женщин неотразимое – одновременной возможностью восхищаться и сострадать.
Увы, это оказалось правдой. И через два года я попрощался со своим другом в Букеровском некрологе:
В Букеровской премии Самуил Лурье промелькнул быстро и ярко, пройдя все возможные формы участия – был членом жюри (2007), его Председателем (2012), потом – членом Комитета Русского Букера. Вскоре он узнал о болезни и сказал о неизбежности отъезда на лечение. Мы продолжали надеяться на то, что могло быть только чудом, и он до конца оставался в Комитете. По регламенту литературных профессий Самуил Лурье был критиком (в последние годы нередко под псевдонимом, взятым по материнской фамилии, – Гедройц), литературоведом, публицистом. По таланту и языку он был писателем, одним из самых ярких и неповторимых в литературе последних десятилетий.
Виктор Ярошенко. Ирония как источник света. Интонация Самуила Лурье
Рона
Рона умерла через два дня после своего 85-летнего юбилея. Еще посидела за огромным столом, в бордовом бархатном платье, в ожерелье жемчужном, принимая верных старых друзей; все знали, что последний раз. Сани не было за этим столом, потому что он уже второй год умирал в Америке. Он улетал лечиться, и не насовсем, он точно собирался вернуться, когда немного продлят ресурс. Я переписывался с ним почти до последних его дней. Мы попрощались мейлами.
Я успел подробно написать ему про смерть и похороны Кати Гениевой, которую он знал мало. Он ценил моих близких друзей – Егора и Катю…
Катя умерла 9 июля. Мы с ней незадолго до этого побывали в Лондоне, где месяц назад, 9 июня, она произнесла блестящую речь на своем королевском английском, в редакции дружественного журнала Herald of Europe.
Мы все знали, что они умирают: и Рона, и Саня, и Катя. И они сами это знали. Все это было уже неизбежно, бесконечно печально, но при этом происходило будто где-то очень высоко, уже не среди нас.
Рона Зеленова, Санин друг последних пятидесяти лет (и моих сорока пяти), наперсница и соучастница. Яркая, эффектная блондинка – не подумаешь, что инженер-электронщик, не поверишь, что разрабатывала и испытывала в ледяном казахстанском поле систему посадки «Бурана».
Когда-то, в шестидесятые, по линии комсомольской активности занесло ее к творческой молодежи – поэтам, прозаикам, драматургам… Им на всю жизнь и присягнула.
Она была будто из тех уже давно ушедших времен, когда в петербургских салонах царили властные и умные дамы, легко и жестко формировавшие общественное мнение, создававшие (и губившие на корню) репутации и карьеры, менявшие мужские судьбы и биографии.
Потом начались глухие семидесятые, постчехословацкие, брежневские застойные годы – впрочем, своей безнадежной стылостью похожие на нынешние.
Тогда-то мы все и познакомились – в 1971 году.
В московской молодежной редакции нас познакомил щедрый на друзей Вадим Борисович Чурбанов, мой недолгий тогда начальник.
Он отправил меня в первую ленинградскую командировку, и с его благословения Рона пригласила меня к себе в дом, что на улице Красной Связи[33], и там она, подвергнув меня некоторому придирчивому экзамену, решила впустить (уж не знаю за что) в закрытый круг своих отборных друзей: Саня, Яша, Дима, Таня, Женя, Лёня… О них трудно писать: Рона, Саня и Яша – строгие критики, и не дай бог подпустить хоть одну фальшивую ноту.
Особняк, где в просторной квартире, давно превращенной в коммунальную, жила Рональда Вениаминовна Зеленова с мамой и полуслепым братом, добрейшим Эдиком, был когда-то – до разрухи, до войны – роскошен. Парадная лестница с витражами и хрустальными стеклами и сейчас еще была почти не разорена; перила не выломаны на дрова, ступени не побиты. Прихожая красного дерева. И что из того, что когда-то буржуазная квартира теперь представляла собой типичную питерскую коммуналку, в которой жили семь или восемь семей, а на кухне стояло соответствующее число плит, а возле двери в ванную висела батарея выключателей… Рона царила и там, проплывая по общему коридору с жареной курицей на серебряном подносе в две свои комнаты, где собирались ее гости.