Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 69)
Приложение
Речь по случаю присуждения почетного диплома премии И. П. Белкина «Станционный смотритель» С. Гедройц
Дамы и господа!
Милостивые государыни и, несомненно, таковые же государи!
Чрезвычайно обрадован известием, что мне присужден почетный диплом премии И. П. Белкина – диплом «Станционный смотритель».
Радость эта – подобно русскому марксизму, если прав его главный извратитель, – имеет три составные части. (Разумею – литературные; а житейские волненья, для которых мы с вами, как известно, не рождены, оставим в стороне.)
Во-первых, приятно – сознаюсь – подпустить едкой золотой (ничего, что бумажной!) пыли в глаза моему старому учителю – Самуилу Лурье. Когда-то награжденному премией имени П. А. Вяземского – за произведения, как было сказано, – «отвечающие идеалам художественного аристократизма и высокого дилетантизма». Какова бы ни была (неизвестная мне в точности) формула, излагающая критерии «Станционного смотрителя», они, скорее всего, прямо противоположны названным.
Во-вторых, не без удивления припомнил я, что сколько-то лет назад напророчил себе эту награду – злые языки, пожалуй, скажут: напрашивался на нее, – но, поверьте, тогда я о ней не помышлял и даже, думаю, не слыхал. Напечатанная в «Звезде» в августе 2003-го рецензия на сборник стихотворений Александра Кушнера «Кустарник» начиналась: «К этому сюжету приступаю исключительно exofficio – просто как литературный регистратор, станционный смотритель. Было бы возмутительным разгильдяйством – не записать в журнал
В-третьих – и самое важное, дамы и господа: вы доставили мне повод незамедлительно перечитать одноименную вещь – этот удивительный рассказ титулярного советника А. Г. Н., записанный с его слов помещиком И. П. Белкиным, которого придумал А. С. Пушкин. Боюсь, я не заглядывал в этот текст с тех пор, как учился в средней школе.
Пишу это и не верю сам себе: какая непроходимая невинность! какая – поистине спасительная – бездарность! до какой же степени руководители той школы, составители ее программ, были ослеплены вульгарно-социологической схемой, если осмелились подсунуть несовершеннолетним учащимся эту новеллу!
Да, некоторые мальчики (я в их числе) извлекли из нее сведение, которое пригодилось в дальнейшей жизни, – а именно узнали, чем занимаются любовники с любовницами, оставшись наедине; или, выражаясь грубей, но исторически конкретней: для чего петербургские офицеры навещали своих содержанок в специально арендованных квартирах на Литейной; до сего дня не изгладился из моей памяти этот первый (и только он один) из всех прочитанных эротический абзац:
«В комнате, прекрасно убранной, Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле.
Вот зачем гусарам девушки! Вот ради чего гусары их похищают; ради каких мизансцен.
Мальчики, Бог с ними, пусть так и думают. Но девочки вынуждены быть умней. И, согласитесь, каждый мало-мальски ответственный родитель обязан проследить за тем, чтобы «Станционный смотритель» попал в руки к его дочерям как можно позже.
Потому что какие бы значения ни придавали мы слову «порок» и слову «добродетель», – неоспоримо, что в рассматриваемом сюжете первый поощрен, а традиционный взгляд на вторую – жестоко наказан и вышучен.
Очень жестоко вышучен и наказан: смертью.
В самом деле – отчего умирает сказанный работник путей сообщения? От алкоголизма, верно? а не было ли у него, помимо всех обычных, какой-либо особенной причины запить горькую чашу? А как же, была. У него было горе. Собственно, горе и свело его в могилу, под эту самую груду песку. А в чем же его горе, дамы и господа? А в том, что его единственная, горячо любимая дочь, совращенная и похищенная, обретается в столичном городе, не подавая о себе вестей, и, как он полагает, давно уже перешла из содержанок в проститутки – юбкой улицы метет в компании с Катькой из поэмы «Двенадцать» (Блок и повторил было про юбку буквально, но по совету Прекрасной дамы заменил двусмысленным оборотом насчет шоколада «Миньон») – «…с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле сгрешишь, да пожелаешь ей могилы…» Ну и сопьешься, добавим от себя. Такое страдание. Такая участь дочери, что лучше бы ей умереть. И самому, да поскорей.
Но фишка в том, что страдание хоть и настоящее, а горе-то Самсона Вырина – как выяснил после его кончины титулярный советник А. Г. Н., – дамы и господа, оно было воображаемое! Ничего дурного с Авдотьей, урожденной Выриной, не случилось: все эти годы, проведенные в разлуке с отцом, она явно каталась как сыр в масле, и очень похоже, что Минский или кто-то из его преемников на ней реально, то есть официально (хотя и воспользовавшись каким-то подложным документом, – но об этом потом) женился. И довольно давно, раз детей уже трое.
Выходит, Самсон Вырин погиб (в смысле – прекратил функционировать на несколько, кто знает, лет раньше гарантийного срока и пребывая в отчаянии) только потому, что в душе он был не кто иной, как литературный критик реалистического направления. Верил в так называемую логику сюжета. Иначе называемую правдой жизни. Которая твердила, ссылаясь на статистику прецедентов: ну не женятся привилегированные пассажиры на придорожных солдатских дочерях. «Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал, да и бросил». Вырин полагал примерно так: уж если типические обстоятельства сложились тупиком, что остается делать типическому характеру? будем гибнуть откровенно.
Причем реалист он был непоследовательный, а критик – близорукий.
Непоследовательность – в его уступке идеалистической морали: по здравому-то смыслу говоря и с точки зрения ревдемократического цинизма – карьера, избранная Дуней, гораздо привлекательней обычного замужества в сельской местности. См. сравнительный анализ обоих вариантов – кстати, именно за него В. Г. Белинский выдал Н. А. Некрасову почетный диплом, как вы – горячо благодарному мне:
про могилу все понятно. Рифмуется с силой, бесполезно угасшей; попутно упоминается ничем (ну кроме передника) не согретая грудь; а то ли было бы, если бы корнет не просто загляделся, красиво подбоченившись, – а подхватил и увез!
Вы скажете: какой еще передник! Вырин числился в 14-м классе; его дочери светил не неряха-мужик, а как минимум деревенский писарь; вполне возможно – опрятный, даже не исключено – щеголь. (Кстати, в плане у Пушкина писарь-то и был, – но и про это чуть ниже.) Передник отпадает. И как бонус добавляется надежда, что писарь станет бить не так часто и беспощадно, как человек физического труда. (Впрочем, и корнет вполне мог оказаться не толстовцем.) Остальные типические обстоятельства, как то: свекровь, дети, дефицитный бюджет, – по-прежнему налицо, на сто лет вперед и на двести. В российской глубинке современницы Блока – а не то что Некрасова – слонялись вдоль рельсов, мечтая:
Самсон Вырин, много чего, надо думать, повидавший за двадцать пять лет армейской службы, а еще более наслушавшийся из разговоров своих мимолетных постояльцев (сколько их промелькнуло за – тоже ни много ни мало – пятнадцать лет! хватило бы на большую энциклопедию русской жизни), – казалось бы, мог сообразить, что для бедной Дуни все жребии более или менее равны; и утешаться хотя бы тем, что зато в Петербурге у нее есть шанс встретить – например, вечером на Невском проспекте – Пушкина! А впрочем – нет, ведь Пушкин уже находился в южной ссылке. И Грибоедов уехал в Персию, как назло.
Ну ладно, не циник. И не стоик. Разбитому сердцу не прикажешь. Но чего он, Самсон Вырин, не учел, в чем, прямо скажем, просчитался – это что в сюжете задействован характер как раз не типический. А вот А. Г. Н. просек это буквально сходу – и сумел дать понять И. П. Б., – и А. С. П., само собой, оценил.
Разумеется, речь не о Минском. Тот вообще заурядный романтик. С Шиллером в башке и с нагайкой в руке. С одной стороны – все дозволено, с другой – что-то такое способен чувствовать, вроде вины или угрызения совести за поруганную им чужую честь. Вырин эту проблему обходит как нерелевантную, он беспринципно кроток: «Что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее понапрасну». Минский – должно быть, записной театрал – лучше представляет себе переживания оскорбленных отцов: «Ни ты, ни она – вы не забудете того, что случилось». А потом: «что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?» Интересно, с чего он это взял; найти бы источник. Гюго ведь еще не сочинил «Король забавляется». Ни, тем более, Верди – «Риголетто». Значит, все-таки, наверное, Шиллер: «Коварство и любовь». Что женился (если барыню, легшую в финале на груду песку, и вправду зовут теперь Авдотьей Минской) – это наш гусар, конечно, молодец, ставим ему жирный плюс.