Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 56)
«Местом встречи» был выбран мой дом. Не могу удержаться от соблазна рассказать о том, что было лишь мелким эпизодом в жизни Лурье. Публике его представил в тот вечер Михаил Лемхин. Из того, что он говорил о творческом пути Лурье, я запомнила поразительную цифру: более тысячи публикаций в периодической печати, и это помимо должности редактора отдела прозы старейшего питерского журнала «Нева», книг и прочего. Еще Лемхин рассказал, как в незапамятные постоттепельные времена оба они трудились в детском журнале «Костер», где вынужденно подвизались в то время и другие прославившиеся позже питерские литераторы.
Лемхин – замечательный персонаж русской артистической тусовки. Будучи талантливым фотохудожником, он снимал Бродского в разные периоды его жизни и издал посвященный поэту великолепный альбом. В какой-то из дней рождений уже почившего Бродского Лемхин устроил у себя дома встречу с поэтом Владимиром Уфляндом, где мне посчастливилось присутствовать. На книжных полках, которыми с пола до потолка были покрыты все стены жилища Лемхина, включая столовую, мною было обнаружено нечто невиданное – Полное собрание сочинений не только Писарева, но и Писемского. Писаревым меня было не удивить, он у меня самой на полке стоял, а вот девятитомного Писемского вывез из СССР, возможно, лишь один русский эмигрант на земле – фотохудожник и культуролог с прекрасным ликом ветхозаветного пророка Михаил Лемхин.
Ну коль речь зашла о домашних библиотеках русских эмигрантов, упомяну и о своей, куда перед началом выступления завлекла Лурье и его чудную жену Элю. Они были нимало удивлены, увидев, что в домашней библиотеке самой обычной эмигрантской семьи, двадцать лет назад покинувшей пределы отечества, стоят исключительно русские книги. Хорошие русские книги, под которые выделена специальная комната. Особенное внимание Лурье вызвал громадный том «Герцен и Огарев» из академической серии «Литературное наследство», прекратившей свое существование одновременно с советской властью. Возможно, что этой почти раритетной книги не было даже у Лемхина. Я тогда еще не знала, что Герцен – это предмет особой читательской любви Лурье и его же филологических изысканий. Но когда мои гости дошли до полки, где среди книг Лурье притулился том переписки Чуковского с дочерью Лидией Корнеевной, для которого Лурье написал вступительную статью поразительной, я бы даже сказала метафорической, красоты, их искреннему изумлению не было предела, что нимало потрафило тщеславию хозяйки библиотеки. Тщеславию несколько инфантильного свойства и потому легко утоляемому.
Тот факт, что Лурье был близко знаком с Лидией Корнеевной, неоднократно бывал в ее московской квартире, писал о ней и ее книгах, было мне хорошо известно. Я наивно полагала, что именно этими или иными, но так или иначе связанными с изящной словесностью темами и будут напрягать человека, носящего титул лучшего литературного критика России. Об этом негласном титуле уведомил пришедших на встречу с Лурье Михаил Лемхин.
Но не тут-то было. На дворе стояла поздняя осень 2008-го – преддверие президентских выборов в Америке. И на бедную голову Лурье как горох посыпались вопросы в узком диапазоне от «как вы относитесь к Обаме» до «ожидается ли в России переворот со смещением Путина». Лурье, беспомощно и виновато улыбаясь, бормотал в ответ нечто маловразумительное. Надо было срочно его спасать. Это удалось сделать простым напоминанием, что наш гость проводит не политинформацию, а литературную встречу с читателями, и с радостью ответит на их вопросы как о литературном процессе в сегодняшней России в целом, так и о своих книгах в частности. Триггер сработал, и, избавленный от тягостных для него разговоров «за политику», Лурье неузнаваемо преобразился и до конца вечера блистал и очаровывал публику, рассказывая ей «о своем, о девичьем», сиречь о новых именах в русской прозе и все такое прочее.
Второй раз я увиделась с Лурье ровно через год, во время моего очередного приезда в родной город. Тут необходима небольшая преамбула.
Встреча у нас была назначена на шесть пополудни в ресторане на Театральной площади. До этого, хаотично бродя по городу, я забрела на Загородный к дому у Пяти углов («Утюг»). Дом памятный, и не только одноименной повестью Довлатова, пущенной под нож режимом «узаконенного абсурда». В этом доме в 1930-х годах жили Лидия Чуковская и Матвей Бронштейн.
Здесь в 1939-м была написана «Софья Петровна», которая в случае обнаружения этой книги властями гарантировала автору расстрельную статью. Я знала о существовании мемориальной доски, но не была уверена, с какой стороны она установлена, с Рубинштейна или с Загородного. Стала искать. В помощники мне (за определенное вознаграждение, разумеется) напросилась группа «свободных художников». У одного из них тапки были привязаны к голым ступням грязными веревочками. Все конченые, но все равно – люди, и довольно смышленые, живые, шуткуют, хотят блеснуть. Выговор у наших ленинградских алкашей чистейший. Беспримесный питерский говорок, и все на вы ко мне, исключительно на вы. А меня это одно уже к человеку располагает. Услышав фамилию Чуковского, почему-то развеселились. Наверное, подумали: вот тетенька такая взрослая, а интересуется глупостями. Муха-Цокотуха, Мойдодыр… Один, самый живописный, отделился от группы, чтобы попросить меня о дополнительном вознаграждении за хлопоты по поиску доски. Убеждал он меня очень смешно: «Дайте хоть сколько, на поправку, и эти (презрительный взгляд назад, на оставленную группу) меня сегодня обыщутся». Я вняла и дала.
Гранитная доска с датами и именами была символично расколота посередине извилистой расщелиной, как и жизнь тех прекрасных людей, чью память она увековечивает.
Пока я пешком добрела до Театральной площади, стемнело. Здесь, в славном тихом заведении под непритязательной вывеской «Театральное кафе», с окнами на Мариинку и Консерваторию, и прошел тот прекрасный вечер, который приходит мне на память каждый раз, когда я думаю о Лурье. Сама я на любых застольях пью исключительно минеральную воду и не припомню, что́ из горячительных напитков стояло на столе. Зато ясно вижу «убегающий лоб» Лурье, вдумчиво склоненный над картой вин. Памятуя, что «холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики», взяли еще и горячих. А сверх того – стейки. Всем этим услужливые официанты постепенно заставляли стол. Но Лурье, как мне помнится, больше курил, чем налегал на горячие закуски, хотя для этого надо было выходить в промозглую темноту осенней улицы. На возвышении в углу ресторанного зала играла молодая арфистка. Под благородное звучание арфы я поведала сотрапезникам о забавной встрече у Пяти углов. Лурье, отсмеявшись, рассказал, что по странному совпадению он как раз тот человек, который добивался открытия этой самой мемориальной доски, писал для нее текст и присутствовал при ее открытии. После встречи с запойной питерской братией этот факт как бы восстанавливал некий необходимый для разумного существования мира баланс. Потом он рассказал о своей недавней поездке в Архангельск. О том, как познакомился там с верующими, которые почитают атеистку Лидию Корнеевну как святую и паломниками приезжают в Питер поговорить о ней, дотронуться до нее через тех, кто ее знал. То есть в том числе приходят и к нему. Эти люди из Архангельска и других северных городов почитают Лидию Корнеевну за ее «Софью Петровну». За то, что первой в 1939-м бесстрашно встала против Тотального Зла. «Это какое-то новое прекрасное движение в среде русского православия», – говорил Лурье. Слушать Лурье – это чистое беспримесное наслаждение, и, чтобы не прерывать его, я хвостиком трусила за ним каждый раз, когда он доставал сигарету. Несметное число сигарет, выкуренных мною в тот вечер на пронизывающем питерском ветру, довело меня до легкого головокружения. Но оно того стоило.
…Кроме Чуковских меня с этой парой сближала еще одна тема: Герцен. Лурье принадлежал к тому маргинальному и на глазах исчезающему типу людей, которые читают Герцена просто так, для удовольствия, на сон грядущий. Так что после Чуковских у нас начался разговор о только что изданной книжке Ирены Желваковой о Герцене, которую я, навещая московских друзей, надыбала всего неделю назад в Доме-музее Герцена в Сивцевом Вражке. И тут выясняется, что Лурье эту книгу, которую я минуту назад положила на стол, недавно рецензировал.
– Мистика какая-то, – сказала я. – Что бы я ни упомянула, вы в этом «недавно принимали участие».
– Никакой мистики. Ведь вы говорили об очевидно благих начинаниях, а если б о чем-то скверном, то уж будьте уверены – ни о каком моем участии не услышали бы, – с великолепной нескромностью подытожил Лурье, гася проступающую на лице улыбку, прелесть которой трудно передается словами.
В книге Желваковой впервые в герценоведении детально говорилось о любовной переписке между Натальей Герцен и поэтом Георгом Гервегом. Письма в книге не приводились, но пересказывались. Это было условие потомков Герцена в Швейцарии. Иначе они не дали бы автору их прочитать. Перипетии этой самой (для меня) захватывающей в мире любовной драмы (просто оттого, что один из участников – Герцен!) пунктиром обозначены в «Былом и думах». Я выразила мнение, что в новой книге взята неверная интонация. Дамская, наивно-восторженная и к тому же неуемно патетическая, и потому уже – антигерценовская. Лурье же, улыбаясь своей обманчиво кроткой улыбочкой, непреклонно и твердо заметил, что, кроме благодарности, мы автору, которая к тому же является директором Дома-музея Герцена, ничего не должны. Короче, три часа пролетели в разговорах, самых для меня упоительных. Мне показалось, что и моим высоким собеседникам не было скучно в тот вечер.