Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 55)
Отличать добро от зла помогает литература – таково было его убеждение. И он старался, как любил выражаться Достоевский, дать книги в руки. Сейчас мало кто вспоминает о его редакторской и публикаторской работе. Оно и немудрено. Закономерно, что литературный талант затмевает служебные достижения. Он и сам не жалел иронии, вспоминая о своем многолетнем редакторстве: «Эту работу, пожалуй, любил, хотя объяснить постороннему, да теперь – и кому бы то ни было, – в чем заключался ее смысл (и был ли он вообще), – наверное, невозможно. Советский редактор т. н. нижнего звена был – пробивала (существительное по типу надувала, кидала, кивала, лепила). Если при этом слове в уме возникает человек, вооруженный вантузом, – это близко к правде. Только главное производственное движение – снизу вверх: отсюда – неизбежные профессиональные риски, особенно – в провинции, тем более, в такой глухой, как Ленинград.
Среди немногочисленных моих личных удач на этом поприще – “Обитаемый остров“ братьев Стругацких (1969), “Софья Петровна” Л. Чуковской и “Слепящая тьма” А. Кестлера (1988). Из бесчисленных неудач самые обидные – “Мост короля Людовика Святого”, “Чевенгур” и “Москва-2042” (“Нева” имела возможность первой опубликовать эти вещи, но пренебрегла)»[23].
Остановимся на одном сюжете. На «Софье Петровне» Лидии Чуковской. Для желающих начать отличать добро от зла эта повесть – идеальное пособие. Может быть, и нет другой такой книги, где контраст между черным и белым был бы высвечен с такой ясностью и глубиной, как это сделано у Лидии Чуковской.
В 1987 году на похоронах Алексея Ивановича Еремеева (Леонида Пантелеева) Самуил Лурье встретился с дочерью Лидии Чуковской Еленой Цезаревной и сказал среди прочего, что, ему кажется, пришло время печатать «Софью Петровну». Елена Цезаревна выслушала его внимательно, но в успехе предприятия усомнилась. Однако прохождение в редакции «Невы» началось на удивление неплохо, и перспективы печатания сделались реальными. Дело продвинулось до того, что повесть была отправлена на рассмотрение цензорам. И тут – неприятность. Цензоры в общем отнеслись благосклонно и попросили сделать только одну правку: убрать или хотя бы как-то заменить слово «спецотдел» – ну чтобы не огорчать лишний раз граждан напоминанием о всепроникающей силе государственной безопасности. Ведь отделы-то эти, пережив незначительные изменения, дожили на некоторых советских предприятиях до конца 1980-х годов. Лурье позвонил Лидии Корнеевне, она отказалась. Это можно легко себе представить, ее голос с медленными и длинными вибрато от округлых низких нот к округлым высоким, наслаивающийся всегдашний шум междугородней связи, и как она говорит ему: «Эта повесть ждала пятьдесят лет, подождет еще столько же. Ни одного слова я менять не стану»[24].
Тут можно было бы предположить, что редактор должен был рассердиться. В конце концов, пятьдесят лет пролежала повесть под спудом – и вот наконец-то возможность и счастье так близко, всего-то и надо поменять одно слово. Да и для редактора это удача – опубликовать такую вещь. Даже и сейчас о других подобных, написанных тогда же, в 1938 году, по свежим следам событий, ничего неизвестно. И разве не важнее вся повесть одного какого-то слова? Читатель не дурачок, сам все поймет, благо за годы советской власти читать между строк обучен. Пятьдесят лет готова еще подождать – нет у нее этих пятидесяти лет, нет! Природа торжества справедливости ждать не будет.
Но вся повесть не важнее одного какого-то слова. Если это слово правды. И редактор, если бы он так рассуждал, был бы другим редактором, а не Самуилом Лурье. Лурье не почувствовал досады, он почувствовал восхищение. Так и вспоминал об этом потом: «Я издали ею восхищался, никогда прежде я не встречал у писателей такой храбрости»[25]. Она была права, и он пошел на уловку, пригрозил цензорам скандалом, и они ослабили хватку. «Софья Петровна» была опубликована. Вряд ли Лидия Корнеевна тогда знала, к каким ухищрениям ему пришлось прибегнуть, но это не помешало ей оценить и его усилия по продвижению ее повести, и его человеческую чуткость. Тогда же, в 1988 году, она записала его в круг своих друзей, а быть другом Лидии Чуковской значило пользоваться ее безусловными доверием и защитой, и это была честь для всякого человека, гражданина и литератора.
Несколькими годами ранее началась дружба Самуила Лурье с Алексеем Ивановичем. Дружба здесь – неточное слово. Люди избегают определения отношений, которые отклоняются от общепринятого: «дружба», «любовь», «уважение». Но иногда определить необходимо. Самуил Лурье был для Пантелеева чем-то вроде последней надежды. Обычные люди оставляют после себя квартиры, вещи, животных. Писатели оставляют архивы. Память, овеществленную пером и бумагой. Алексей Иванович на старости лет осиротел. Его жена Элико умерла, его дочь Маша заболела психически. И он доверил свое литературное наследие Самуилу Лурье. Наверное, ему казалось, что этот нервный и чувствительный молодой человек не даст пропасть его каждодневному труду, довоплотит что-то не завершенное им. Надеялся на его неравнодушие, и не ошибся.
Трудно представить себе человека, менее приспособленного к архивной работе, чем Лурье. Работа эта требует самопожертвования, граничащего с самоотречением. Она несовместима с природой творчества. Талант замирает перед ней в испуганной оторопи. Для человека литературно одаренного прикосновение к архиву, вхождение в область чужой памяти требует огромного усилия, болезненного преодоления. Она окутывает сознание каким-то заморозком скуки. Дисциплина, воля, усидчивость – таковы ее составляющие. У Лурье не было этих данных. В довершение ему пришлось столкнуться с юридическими сложностями. И все же он не подвел Алексея Ивановича. Издал несколько его книг, в том числе самую сокровенную «Верую», написал о нем статьи. Я не знаю, у кого еще Пантелеев был бы описан так живо и так трагично, как он описан у Лурье. В текстах его видны все противоречия, существовавшие между ними. Притяжение Лурье к абсолютной честности Пантелеева – отторжение от его абсолютного педантизма. И эта негладкость бередит наше сердце, добывает укрытое в нем сострадание.
«Поэту» принадлежали талант Лурье и чувство прекрасного, «гражданину» – его благородство и храбрость. Их сочетание создало феномен, известный нам как «литератор Лурье».
Ваша честь, уважаемый суд, прошу приобщить мои показания к свидетельствам защиты. Господа присяжные заседатели, берите же скорее книги в руки и не судите его, не прочитав.
Соня Тучинская. Про Самуила Лурье – человека совершенного
В свое время Чуковский назвал своего зятя Матвея Бронштейна украшением рода человеческого. Когда инициаторы благородного начинания, итогом которого стал этот прекрасный сборник, попросили меня написать «о Сане Лурье», я ответила, что не была коротко знакома с ним и для меня он навсегда останется Самуилом Ароновичем Лурье. Впрочем, это не мешает мне начать свои заметки с пафосного утверждения, что определение Чуковского без малейшего преувеличения можно применить и к герою этого сборника. Хотя сам он наверняка отнесся бы к этой затее с тихим негодованием.
Читать я его начала еще в Ленинграде и роман «Литератор Писарев» вместе с другими предположительно необходимыми в эмиграции книгами привезла с собой. А вот новые сборники, скажем «Письма полумертвого человека», мне досылали уже не из Ленинграда, а из Петербурга.
Вживую я впервые увидела автора этих книг в 2008 году в Сан-Франциско. Он сходу очаровал меня той особой милотой облика и повадки, по которым безошибочно опознается принадлежность к известной в России и по сей день милой моему сердцу породе – «интеллигент собачий». Он был какой-то квинтэссенцией этого понятия. О таких говорится у его любимого Зощенко: «Жизнь устроена проще, обидней и не для интеллигентов». Может быть, дело было в подчеркнуто неспортивной худобе, в грустно-насмешливых глазах под стеклами похожих на пенсне очков, в прелестной, как будто даже застенчивой или немного виноватой улыбке, в старомодно-куртуазной вежливости, которой, впрочем, ничуть не мешали ни ирония, ни язвительное остроумие.
Лурье прилетел тогда в Калифорнию навестить родных, живущих в Пало-Альто, и редактор местной сан-францисской газеты, куда Лурье в то время еженедельно засылал из Питера новое эссе, решил устроить ему встречу с читателями. Известно, что Самуил Аронович не жаловал это словцо: «Но это слово мне не нравится – “эссе”. Бесформенное, полое, вдобавок с претензией. Кроме того, в классической эссеистике главный предмет – “я”. А я пытаюсь воскрешать мнимых мертвых»[26]. Тем не менее эмигранты Сан-Франциско и окрестностей в основном знали Лурье именно по этим эссе, за которые благородный редактор платил ему в твердой валюте. А времена для «литератора Лурье», как, впрочем, и всех других, оставшихся «верными» русской литературе, были тогда очень непростыми для… если называть вещи своими именами – для выживания. Думаю, он пошел на «встречу с читателями», от которой не ждал ничего хорошего (и правильно делал), исключительно из желания подзаработать перед отъездом в Россию.