Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 53)
Юлия Сычева. Литератор Лурье
Мне не пришло бы в голову писать о Самуиле Лурье при его жизни. Вольно перефразируя поэта, пока эта вакансия была занята, присутствие его в литературе отчетливо ощущалось даже тогда, когда не выходили новые книги, и говорило само за себя. Но теперь по заведенному обычаю созданное им передано на суд времени. Не то чтобы я думала, что у Лурье мало шансов его выиграть, думаю я как раз наоборот. Но суд этот известен своей пристрастностью, да и на звание самого гуманного он вряд ли претендует.
В давней статье, написанной для газеты «Красный милиционер», Корней Чуковский рассказывал такой наивный сюжет: «Когда итальянский поэт Петрарка приехал в один городок и остановился на ночь в гостинице, хозяин гостиницы был так польщен, так обрадован, что велел вызолотить ту комнату, в которой переночевал знаменитый поэт. ‹…› И не думайте, что он был просто чудак; все смотрели на Петрарку точно так же. Рассказывают, что однажды Петрарка проходил по полю битвы. Воины увидели его – и перестали сражаться, приостановили бой, чтобы, не дай бог, не ранить по ошибке Петрарку. “Пусть Петрарка пройдет, тогда мы и довоюем! – решили они. – Ведь нельзя же рисковать его жизнью. Эта жизнь слишком нужна всему миру”»[14].
Давно прошли те баснословные времена, а может быть, их никогда и не было. Наше время не щадит ни поэтов, ни книг, ни памятников древней Пальмиры. Не пощадило бы и Петрарку. Может покуситься и на память о человеке, который скромно рекомендовался – литератор. При его жизни фортуна уделяла ему внимание, несоразмерное его дарованию.
Недавно в социальной сети на странице, посвященной его памяти, я посмотрела интервью, снятое в 2011 году. Это интервью любительское, беззатейное. Он рассказывает о публикации своих книг. Сквозь неровный свет, сквозь неуверенность оператора видны его худоба и бледность. Он берет одну книгу, показывает ее и говорит о ней, потом другую, и так довольно долго. Можно подумать, скучное интервью. Никаких обобщений, случайные ремарки о книгоиздательстве без знаменитого красноречия. И все же оно производит большое впечатление. Это как если бы сидел перед вами на соломенном стуле Ван Гог и сбивчиво рассказывал о своих усилиях по продаже картин: «Я спрашивал у Тео… а потом госпожа Бош…»
«Я только раз заплатил за издание своей книги», – говорит Самуил Лурье. А в другие разы он не платил. Это составляет предмет его особой гордости. Но и ему не платили. Нет, иногда, конечно, платили, но не слишком уж часто и не всегда издатели, а больше меценаты или благодарные читатели (добавим: благородные).
Мне почему-то кажется, что, родись он где-нибудь в Англии, его считали бы самородком. Ценили бы его остроумие и стиль, одаривали бы литературными премиями. И писал бы он для литературного приложения какой-нибудь, например, The Times. И выступал бы в клубах для искушенных эстетов, ценителей тонкой иронии и узнаваемого стиля. И жил бы где-нибудь в тихом, зеленом предместье Лондона, где гуляют белки и лисы и круглый год пахнет влажной травой. Были бы у него и признание, и достаток, и даже покой. Но он родился в России, а биографии литераторов отечество устраивает на свой излюбленный манер.
Литературный путь Лурье-писателя начался так. Его первая книга, написанная в жанре исторической повести, называлась «Литератор Писарев». Заявку приняли в издательстве «Детская литература», где работал в ту пору дружественный редактор. Напечатали ее, однако, намного позже и после положенных к случаю перипетий, зато приличным тиражом. Лурье с сожалением вспоминал, что от жадных до новинок столиц она укатилась куда-то к уральским горам, где было не слишком много почитателей Писарева. Но все же ее заметили и прочли. Так литератору Писареву удалось представить публике писателя Самуила Лурье.
Эта книга не из тех робких опытов, которых стыдятся на склоне лет, она написана с присущей Лурье непринужденной виртуозностью, и все приметы его авторского стиля в ней уже есть. Повесть искрится литературными приемами. Чего в ней только нет: насмешливое состаривание неологизмов, внутренний монолог героя, искусное вкрапление цитат, такое, что немудрящий читатель вовек не заметит склейки, и много чего еще. Пиршество словаря и дразнящая легкость словоупотребления. Это гарцующее мастерство – единственное, что может выдать начинающего автора. Лурье стремился покорить публику, как заезжий гусар – девицу. На первом свидании, потому что постой недолог, да и жизнь коротка. В поздних книгах он будет еще более щедр, но изобильность дарования станет уравновешиваться остротой самоиронии.
Фигура Писарева привлекала Самуила Лурье не только очевидностями вроде тех, что был он остроумным осмеятелем Пушкина (Лурье-то ведь тоже не преминул приобщиться в «Изломанном аршине») и упивался поэтикой нигилизма с мальчишеским озорством. Биография Писарева состояла из двадцати восьми большей частью несчастливых лет, несвободы, странной страсти, надсеченной непринятием, и ранней гибели в холодных мелких водах – читай Леты. Зато подлинная жизнь Дмитрия Писарева состояла из слов. В словах были его любовь и свобода, в словах открывалась душа. Он словно сам состоял из слов и букв, весь был насквозь литературен. С таким героем, как Писарев, такому литератору, как Лурье, легко было говорить о себе. Но и это не всё. Лурье был язвительным, грустным скептиком и хорошо знал, что «нет правды на земле, но нет ее и выше». А если где-то она и есть и всем можно воздать по справедливости, то только в литературе, потому что подлинная художественность высвечивает правду сквозь любое лукавство. В «Литераторе Писареве» все сестры получили по серьгам: и мучители, и заступники. Пытливый школьник из вечного типа ниспровергателей школьной программы мог бы взять такую тему для сочинения: «Мундиры в книге Самуила Лурье “Литератор Писарев”». Начал бы с цензорского мундира Гончарова, продолжил бы комендантом Петропавловской крепости. И закончил бы внуком светлейшего князя А. В. Суворова. Это было бы размышление об особенной загадке русской жизни, о благородстве, втиснувшемся в генерал-губернаторский мундир (заметим, из чистых побуждений чести!).
В «Литераторе Писареве» Лурье нашел свой жанр. Когда он писал о Писареве и его времени, ему хотелось говорить о том, что волновало его в дне сегодняшнем, а известное свойство российской истории ходить по кругу дает для этого широкие возможности. Если в России хочется сказать о настоящем с полнотой и искренностью, вернее всего это можно сделать, говоря о прошлом. К тому же для культурного сознания свойственно прошлое считать частью настоящего. И неудивительно, если литератор вклинивается в спор двухсотлетней давности с такой горячностью, будто спорщики только его и ждали. Так и есть – только его и ждали.
Через несколько десятилетий после «Литератора Писарева» в «Изломанном аршине» Лурье доведет этот прием до гротескного совершенства. Он схлопнет времена, изобретет для настоящего и прошлого единый язык. Он пропитает историческое повествование бюрократическим ядом нашего времени. И даже визуализирует эффект, аккуратно расставляя инициалы позади фамилий, как делается в официальных списках, начиная от выборных и заканчивая списками жильцов, а не впереди, как оно вообще-то положено. Он приправит эту смесь словечками 30–40-х годов XX века, узнаваемыми оборотами революционного лексикона и кое-чем из 80-х. Он забросит в пушкинскую эпоху предметы советского быта, вроде вертушек и коммутаторов. И грань между временами сотрется окончательно. Лурье изобретет новую разновидность эзопова языка – эзопов язык наоборот. Когда очень прямое высказывание ради литературного кокетства желает слыть иносказанием.
Все это придает «Изломанному аршину» характер памфлетности и, может быть, затруднит восприятие читателю будущего. Однако автор вряд ли с этим согласился бы. Пессимистический взгляд подсказывал ему, что это универсальный язык не только прошлого и настоящего, но и будущего. Пройдет еще лет сто, и читатель по-прежнему будет узнавать настоящее в прошлом. Хотелось бы думать, что это не так. Но действительность пока на его стороне.
В разговоре одновременно о литературе и об истории были для Лурье и другие attractions[15], как сказали бы англичане, которым, в отличие от нас, не посчастливилось стать его соотечественниками. В этом жанре обе стороны его личности, «поэт» и «гражданин», могли говорить в унисон. Они отнюдь не всегда жили мирно и выступали дуэтом, иногда тянули в разные стороны. Поэт как будто был гораздо сильнее, а гражданина он, кажется, больше любил. Так или иначе, но можно предположить, что эта стычка порой его тяготила, и каждому из них он отводил отдельное поприще, сходиться разрешалось на ниве литературы о литературе, где было у них единство. О том, чтобы отголосков ристалищ не было слышно, Лурье заботился. Однако в его литературных пристрастиях они иногда различимы.
Вспоминается показательный случай. Статья называлась «Евангелие ежа». Сначала она вышла в почившем ныне сетевом журнале «Колокол», а потом – в качестве предисловия к переписке Корнея Чуковского и Лидии Чуковской. Или в обратном порядке, сейчас я уже не помню. Суть в том, что это одно из самых странных предисловий на моей памяти. У некоторых щепетильных читателей текст этот до сих пор вызывает оторопь. Выглядит он как обвинение Чуковскому, написанное с сочувствием, не исключающим беспощадности. И даже больше: в нем недостатки отца как бы подсвечены достоинствами дочери[16].