Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 46)
Скорее всего, тогда я и познакомился с Лурье, появление которого в редакции вызывало восторг наших обеих Люд – и Будашевской, ведавшей искусством, и Регини, ценившей в журнальных авторах прежде всего талант. А талант у него, писавшего для «Авроры» о художниках, был сверкающий, ослепительный. Помню потрясение, испытанное мною от литературного портрета Виктора Борисова-Мусатова, тонко чувствующего красоту, чья живопись музыкальна и щемяще печальна.
Да и сколько их было, таких открытий, которыми наш «невский» автор-художник одарил читателей «Авроры»…
Самое сильное впечатление произвела на меня его первая книга, роман «Литератор Писарев», вышедший в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» в 1987 году. Я тогда исправно вел дневник, в котором, помимо всего прочего, писал и о своей дочери Татьяне, и о ее сыне Стасе, появившемся на свет в феврале того же восемьдесят седьмого.
Я сказал Сане, какое впечатление произвел на меня его роман, и о том, что начинаю собирать библиотеку, где выделю на стеллажах полки для внука. По-моему, Саня был растроган, хотя и засмеялся: «Скорее всего, ему будет скучно».
Скучно?
Ну уж нет! Рад, что не ошибся ни во внуке, ни в литераторе С. Лурье.
В главе тринадцатой второй книги романа, апрель 1865 – апрель 1866, повествуется о поединке выдающегося литературного критика, публициста Дмитрия Ивановича Писарева, заточенного на четыре года в Петропавловскую крепость за антиправительственный памфлет, и коменданта крепости, его мучителя:
«…Сорокин пожаловал через две недели. Мундир, усеянный орденами, отливал тусклым блеском, напоминая крылья какого-то исполинского жука, но выражение лица и вся повадка инженер-генерала были точь-в-точь как у Мышиного короля, изготовившегося для решительной схватки с Щелкунчиком. В глаза глядеть было невозможно – такая восторженная злоба светилась в них, – и Писарев стоял, потупясь, возле кровати, а комендант прочно уселся на табурет, упершись в колени ладонями».
Далее разговор мучителя и узника пошел о Чернышевском и Герцене. «А Чернышевского и вас я проглядел, да!.. – юродствует Сорокин. – Еще Пинкорнелли этот… но с ним решит военный суд. А мне два утешения только и остаются. Первое, что ни Чернышевскому, ни вам не литераторствовать больше. Уж я расстараюсь, чтобы вам тут жилось не слаще, чем ему на каторге. Время еще не упущено. Авось не вытерпите, драгоценный друг. Для того и в Шлиссельбург не отправляю, чтобы лично, самому, в окошечко наблюдать. Умалишенные бывают страх забавны.
– А еще чем намерены вы утешаться, ваше превосходительство? ‹…›
– А другое утешение мне отец Василий подсказал. Ничего, говорит, не горюйте, их очень скоро забудут, и весь вред выветрится. Дети нынешних гимназистов при имени Писарева только и вспомнят анекдот, что жил некогда глупец, лаявший на самого Пушкина, наподобие крыловской Моськи. А внуки не припомнят и анекдота, и ни один учитель не поставит за это единицу…
– Лжете вы, – хрипло крикнул Писарев, – лжете про гимназистов! Агент полиции ходит в бархатной рясе, декламирует басни Крылова и предсказывает будущее! Это вас с ним никто не вспомнит, потому что вас нет и не было никогда! А обо мне пожалеют… Пускай я здесь сгнию, вам на радость. Все равно какой-нибудь мальчик, совсем один, далеко, в глуши – раскроет старый журнал… Через двадцать, через сто лет раскроет! И я, давно мертвый, этому мальчику буду как брат. Потому что мыслить – очень трудно. И очень весело, если хотите знать, да где вам! Вам бы только толкаться и топтать, бедные дураки, только бы…
Он разорвал тесемки, которыми был завязан халат, зачем-то сбросил его и так стоял в одной лишь ветхой длинной рубахе, нелепо растопырив руки, давясь словами. Потом упал навзничь. Ударила сигнальная пушка: полдень. Но Писарев не слышал. Он потерял сознание».
Сам себе Эккерман
В баню на Зимнем стадионе я почти четверть века, пользуясь расположением директора Зимнего Юрия Геннадиевича Лелюшкина к творческому люду, водил своих друзей. Лелюшкин, как и я, по спортивной специализации был волейболистом, я играл за первую команду Ленинградского университета имени Жданова в 1958-м и команду мастеров «Буревестника» у знаменитого защитника армейцев Ленинграда Андрея Ивойлова, а Юра – за команду мастеров «Динамо». К тому же мы оба были «октябристы»: Юра родился 17 октября 1946 года, я – в лицейский пушкинский день, десятью годами раньше.
В бане на Зимнем мы не только парились с вениками и прыгали в бассейн-ванну с ледяной водой, но и отмечали премьеры фильмов режиссера Виктора Семенюка, сценаристов Александра Шарымова, Александра Анейчика, выход новых книг писателей Александра Житинского, Самуила Лурье, Николая Крыщука, издателя и публициста Владимира Аллоя, прилетавшего из Парижа, чтобы попариться на Зимнем. Парильщик у нас был первоклассный – Даулет Муратбеков, православный казах, превосходный мануальный терапевт. Эпизодически появлялись и другие фигуры, чаще всех радио- и телевизионные комментаторы. Естественно, выпивали. Хорошо еще, что это было не каждую пятницу, народ-то служивый, спешил то на радио, то на Чапыгина, то на студию телевидения, то на встречу с читателями.
Вся оргработа по бане ложилась на «штурмбанфюрера», это прозвище прилепил мне Житинский: многосерийный фильм со Штирлицем-Тихоновым в постановке Татьяны Лиозновой имел бешеный успех у сограждан.
Когда выпивали, естественно, разговаривали. Пикировались, иногда спорили всерьез. И вот однажды разговор зашел о Гамлетах, кино- и театральных, русских и английских. Будучи человеком театральным, учеником блистательного критика, автора театральной прозы о русских актерах XIX века Раисы Моисеевны Беньяш, я надолго («на часик», уточнил Лурье, кто-то прибавил «часик-другой») захватил сцену в предбаннике, где и проходили наши посиделки. И тогда Лурье, человек иронического склада ума, умеющий быть и язвительным и добрым, сказал: «Алексей Петрович, ты часто ссылаешься на Эккермана, его знаменитую книгу “Разговоры с Гёте в последние годы его жизни”».
Книгу Иоганна Петера Эккермана, выпущенную издательством «Academia» в 1934 году, я купил в букинистическом магазине на Литейном много лет назад и с тех пор постоянно ее читаю и перечитываю.
Почувствовав в его вопросе, в самой его интонации подвох, я спросил Саню, почему он об этом спрашивает.
– Потому что ты обладаешь даром рассказчика, но растрачиваешь его понапрасну, а мог бы, обзаведясь своим Эккерманом и расшифровав записи наговоренного, написать мемуары, эссе, рассказы…
– Но я же не Гёте.
– Что верно, то верно. Гёте среди нас нет.
– Представляю, что́ Алексей Петрович напишет в своих мемуарах, – мрачно заметил Житинский.
– Александр Николаевич, вы напрасно иронизируете. Если что и помешает Самойлову, так это его доброта.
Когда я, хватив лишку, забыл какой-то стих Некрасова, сказал себе в оправдание: «Альцгеймер у каждого из нас – за спиной». Лурье молниеносно отреагировал: «Тень отца Альцгеймера». (Напомню, что мы говорили о Гамлетах.) Ему же принадлежит афоризм: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать пылью». В ходу было «былью», одну букву С. Л. поменял, а как мысль обострилась…
Но дело не в моей излишней доброте как мемуариста, автора документальной прозы, а в другом. Однажды Лидия Гинзбург объяснила близкому другу Борису Бухштабу, что писателю не пристало быть самому себе Эккерманом. Гинзбург пишет: «
В последние годы жизни Гинзбург продолжала писать о прошлом и настоящем. «Как бы то ни было, хорошо и то, что меня еще не покинула привычка выражать свои мысли письменным образом».
Я не сравниваю себя ни с Гинзбург, ни с Лурье, литераторами, философами, филологами гениального дарования, но и у меня есть настоятельная потребность выражать свои мысли письменным образом.
Сочинитель правды
В 2015 году в издательстве «Геликон» вышла книга Л. Пантелеева (Алексея Ивановича Еремеева) «История моих сюжетов». Ее составителем и автором предисловия был С. Лурье.
«Насколько я понимаю, от титула “советский писатель” у него зудело лицо, как от въевшейся маски. И он уже не верил, что сорвет ее сам.
Тем не менее он это сделал. В повести, напечатанной посмертно, – “Верую…”.
Раскрыл свою тайну, а в сущности – нехитрый секрет. Но страшно для него мучительный. Вносивший в его существование нестерпимую фальшь.
Дело в том, что Л. Пантелеев был не советский писатель. Потому что Алексей Иванович Еремеев был не советский человек. Поскольку презирал агитпроп, ненавидел госбезопасность и верил во Христа.
Но работал он – формально, да и фактически – как любой подцензурный автор, – на агитпроп. Ненависть – скрывал. Веру – тщательно таил.