Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 48)

Тут было много чего кроме собственно мысли. Он был высок, строен, широкоплеч. На него как на оратора было, в конце концов, приятно смотреть.

Что касается произведений Самуила Ароновича, то, на мой взгляд, на взгляд человека, который на литературу смотрит не изнутри, как профессионал, а извне, как заинтересованный наблюдатель, – главное, что отличает его тексты – это совершенно блестящий язык с огромным словарным запасом.

Второе – темперамент. Его тексты очень горячи, и думаю, что это не только врожденное свойство их автора, но и следствие того, что если не всю свою творческую жизнь, то многие десятилетия он провел в эпоху так называемого застоя, когда поощрялась позиция «сиди тихо и не высовывайся». И его темперамент искал выхода на бумаге.

И третье, тоже очень важное, – твердость в принципиальных для него вопросах.

Самуил Аронович не был успешным человеком в том смысле, какой обычно вкладывается в это понятие. У него не было машины, он не был богат, наверное, не всегда мог финансово помочь близким, как того бы сам хотел…

Обманывали его бесчисленное количество раз. Я помню, как с ним все никак не могли расплатиться за какие-то занятия, а он ездил куда-то на окраину города за этими копейками и неизменно утыкался в закрытое окно кассы, в которой – какая неожиданность! – все не было денег, и продолжал читать лекции: ну как же, люди ведь придут…

Но в нем было то, чего не было во многих из нас, из тех, кто его окружал, из людей нашего поколения. В нем была принципиальность и бескомпромиссность – при всей его внешней мягкости, доброжелательности и интеллигентности.

Я всегда старался жить в соответствии с правилами, в которых был воспитан родителями. Но с другой стороны, я находился в постоянном искушении: нарушить – слегка – эти правила и получить те или иные блага, реализовать какие-то возможности. И так делало и делает 90 процентов наших знакомых, может быть, даже 95.

Я в своей жизни много раз слышал и слышу сейчас: «Своя рубашка ближе к телу», «Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше», «Жизнь – искусство возможного» и прочие афоризмы житейской мудрости. Мол, всех интересует только собственная выгода; все делают так, как им удобнее, и т. д. Когда я слышу такое, мне хочется возразить: нет, не все. Я знаю человека, который является исключением, кто перед искушением мог устоять.

Пример Самуила Ароновича Лурье, его бескомпромиссность, явленная в том числе и в публицистике, была примером гражданского поведения и для меня, и для моих знакомых. Про таких, как он, могут говорить: недоговороспособен, но мне кажется, именно в этом и ценность таких людей, как Самуил Аронович, – стоять на своем, утверждать те ценности, что для тебя важны.

Еще и поэтому его помнят, любят, читают и перечитывают.

Елена Скульская. «Я рад, что моя жизнь сложилась достаточно горько»

«При таких условиях смерть не страшней развода – или какого-нибудь железного занавеса: эмиграция в новую действительность, и больше ничего. Если никого не любить», – писал он в «Успехах ясновидения», размышляя о Сведенборге. Но так как Самуил Лурье всегда описывал себя только через других людей, то все сказанное о них – в полемике ли, в согласии ли – имеет отношение к нему самому. И у него самого развод с жизнью оказался не скучным дележом имущества с нелюбимой женщиной, а трагической, нестерпимой разлукой, потому что он любил. И его любили. Порой – до степени ненависти. Однажды, в советское время, в стадии еще некоторой простодушной наивности он принес в искусствоведческое издательство сборник эссе. Пришел к ответственному лицу, назвался. Лицо встало и продекламировало: «По обеим сторонам дороги догорал семнадцатый век… Антуан Ватто надеялся, что в Париже сумеет продать свою жизнь дороже, чем на полях Фландрии. Он думал – жизнь вся впереди, а половина была уже прожита. Он шагал налегке, все имущество его составляли рисовальные принадлежности, меланхолия, чахотка, талант».

Начальник читал наизусть эссе Самуила Лурье о Ватто. И, дочитав, объявил, что у Лурье нет вкуса и что он ничего не смыслит в искусстве.

«Но зачем же вы заучиваете мои тексты?» – спросил Лурье.

«Потому что я их не просто ненавижу, я их ненавижу активно!» – отвечал декламатор.

И еще о смерти в связи с рассуждениями о Сведенборге добавлено: «…и теряем не себя ‹…› а только сыгранную роль».

Какую же роль сыграл в этой жизни Самуил Лурье?

«Я пытался сыграть роль порядочного человека», – ответил он мне однажды.

Мы заглянули как-то с Николаем Крыщуком к Сане в «Неву», сели возле стола, заваленного рукописями; зашли без предупреждения, наугад, было уже довольно поздно, и мы не особенно надеялись его застать, то есть просто гуляли, говорили о нем, дошли до «Невы» и решили попытать счастья. Вот тогда-то и зашел этот разговор о ролях, и Саня сказал: «Может сложиться впечатление, что я всю жизнь пытался бороться с режимом. Это не так. Я никогда не был борцом сопротивления. Я пытался сыграть – мы все играем какие-то роли – роль порядочного человека. Мне неприятна ложь, это входит в мой темперамент. Я на девяносто процентов состою из литературы, и мне есть на кого оглядываться. В действиях, имеющих политический подтекст, я всегда ориентировался исключительно на нравственное чувство – и когда в университете вышел, хлопнув дверью, из аудитории, где поносили Ахматову, и когда в дни путча писал воззвания. Есть такая теория: добро сильнее зла в мире ровно на твой поступок…»

И тут мы все трое почувствовали, что взволнованность речи нуждается в разрядке, в каком-то бытовом резком понижении. Саня достал из тумбы стола крохотный аптечный пузырек, скляночку граммов на пятьдесят, может быть даже меньше. Это были какие-то невинные, отпускаемые без рецепта капли с резиновой, серой, легко отдираемой пробкой.

«Очень высокое содержание спирта! – объяснил Саня. – Стоит при этом шестьдесят восемь копеек».

Сначала попытались распределить жидкость по трем емкостям, но капли только размазались по дну и выпить их было невозможно. Собрали их в пузырек и каждый отхлебнул. Мерзостный вкус с якобы спиртовым фоном запомнился (однажды в хвойном лесу я попробовала одеколон, когда другое спиртное закончилось, и возненавидела запах хвои; а после пузырька с каплями меня еще долго подташнивало в аптеках); Саня продолжил:

«А что до моей личной литературной судьбы, то тут дело, конечно, не только в режиме. (Мы все в той или иной мере раздавлены им как рыбы, живущие на больших океанских глубинах и оттого ставшие плоскими.) Тут дело еще в моей осторожности или трусости: я никогда не мог поставить свою литературу выше благополучия и покоя своих близких, своей семьи – не уходил в подвалы, не работал в кочегарках… Литератор подобен государству, которое девяносто процентов бюджета тратит на армию. Такое государство не может быть благополучно. Литератор девяносто процентов жизни тратит на мысли, свою работу. Его одиночество, его несчастья – нормальные издержки профессии».

Я думаю теперь, когда в жизни Самуила Лурье поставлена точка, а его сочинения только открыты двоеточием, что он хотел, чтобы и его любимые писатели играли роли порядочных людей, и проверял их и выпытывал у них подробности разоблачительные, и не мог успокоиться.

Дело в том, понимаю я теперь, что это до работы, например, добираться долго, а до бездны каждому из нас – полшага. И ближе всех к бездне, бездне зла, как раз те, кто учит нас добру. Возможно, и не был убийцею создатель Ватикана, но страсть его к анатомии была сильнее жизни.

О каждом из своих героев Лурье создал повесть или роман, умещающийся порой в пять-шесть страниц. Стремительность таланта сжимала сюжет до фабулы. Лурье легко соединял биографию и творчество, не считая, что они состоят из разного материала. Он видел то, что ускользало от других. Он знал, что Андерсен жесток. И правда, что стало с мамой Дюймовочки, у которой не было других детей, а единственная крошечная девочка потерялась? Мама ведь так и не узнала, что Дюймовочка сделалась женой короля эльфов… «И я понял, что не Андерсена мы любим, – да и навряд ли хоть один автор стоит любви как реальный персонаж, и даже не сказки Андерсена, но сказку о его сказках».

Лурье не считал, что у писателя есть право на тайну, нет, о своих персонажах он сообщал все постыдное, что только можно извлечь из их книг и из их судеб. Так, он показал, что Радищев любил не только справедливость, но и женщин, в частности женщин продажных. Он страдал венерическим заболеванием, заразил жену, болезнь передалась детям. И все это Радищев резюмировал так: «Кто причиною, разве не правительство? Оно, дозволяя распутство мздоимное, отверзает не токмо путь ко многим порокам, но отравляет жизнь граждан».

Лурье непременно находил то, что все старались забыть: Воланд, перед тем как покинуть Москву, вдруг замечает направляющегося к нему по воздуху руководителя партии и правительства Сталина и говорит: «У него мужественное лицо, он правильно делает свое дело, и вообще все покончено здесь. Нам пора!» Это место было вычеркнуто при публикации романа в 1966 году в журнале «Москва», так эта подробность и исчезла навсегда. Самуил Лурье воскресил то, что всем хотелось вымарать…