Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 41)

Как только у Саши появился интернет, он стал присылать мне свеженаписанные тексты – о литературе и время от времени публицистику. Такую публицистику, которая, ему казалось, может быть понятна и интересна человеку, живущему на расстоянии одиннадцати часовых поясов. Я ему писал: «Саша, присылайте все подряд – мне все интересно». В конце концов я его уговорил посылать мне тексты без разбора. Мне кажется, что это было в 1998 году. Сам я в то время сотрудничал с несколькими русскими газетами и, получив Сашино согласие, стал предлагать его тексты этим газетам и журналам. Они платили копейки, 25–40 долларов за материал. Но в России в то время такие суммы гораздо больше были похоже на деньги, чем в Сан-Франциско.

В общем, сколько-то денег для Саши набиралось, и я посылал их при каждой оказии. Иногда мы разменивались деньгами, если мне что-нибудь причиталось за мои публикации в России. Но такое случалось нечасто.

Я посылал Сашины тексты в нью-йоркское «Новое русское слово», в лос-анджелесскую «Панораму», чикагскую газету «Реклама» и в балтиморский журнал «Чайка». Плюс, разумеется, в сан-францисский еженедельник «Кстати» (который с недавнего времени выходит раз в две недели). Сам я писал тогда практически в каждый номер этой газеты. Сашины тексты тоже появлялись в газете довольно часто, и я сговорил редактора газеты Колю Сундеева завести специальную рубрику «Колонка Самуила Лурье». С Сашиным портретом, все чин-чинарем. Колонка имела успех и своих постоянных читателей. Я посылал Коле Сашины свежие тексты, и он выбирал. У него даже скопился запасец на два-три номера вперед. Но когда Саша вплотную занялся свой книгой о Николае Полевом «Изломанный аршин»», газетных материалов стало заметно меньше. Впрочем, на рубрику хватало. Разумеется, Коля печатал в газете не все Сашины тексты. Какие-то он откладывал в сторону, потому что они были бы непонятны или неинтересны (что то же самое) его аудитории. Какие-то были непонятны и ему самому. Таким оказался присланный в виде самостоятельного эссе трех- или четырехстраничный фрагмент из работы о Полевом, я отправил его Коле и через и пару часов получил ответ: «Этот текст, к сожалению, не по зубам нашим читателям. И вообще побольше бы хроники, публицистики – газетных материалов». При этом он вежливо передавал привет Саше. И еще – что он согласен платить Саше по полтиннику независимо от размера материала. Я уже говорил об этом с Колей и, отправляя Сашин текст, напомнил. Короче говоря, нормальное письмо. Очень даже приятное. Я прицепил его к своей «емеле» и отправил Саше.

Сашин ответ поразил меня: «К сожалению, Колино письмо дышит неприязнью и обидой ‹…› Всю дорогу создаю себе врагов…» (письмо от 3 июня 2011 года).

«Саша, дорогой, я тоже мнительный человек, но Вы побили все рекорды, – написал я, отвечая на Сашино письмо. – Где Вы увидели неприязнь? Ну, не показался ему этот текст – всего-то. Он побоялся, и, по-моему, не без оснований, что его читатели вообще ничего там не поймут ‹…› Но полтинник платить согласился. Что и требовалось. Саша, присылайте любые маленькие тексты, не задумываясь – в конце концов, Вы посылаете мне, а это я с ним якшаюсь. Знал бы я, что Вы такими глазами прочтете его письмо, не пересылал бы. Я просто поленился пересказывать».

Вот такая история. К этой теме мы больше не возвращались, но мне кажется, я Сашу не переубедил.

В постсоветские годы Саша добился признания, но это признание выглядело как-то неадекватно, скажем так, им сделанному.

Сашины эссе, его книги «Литератор Писарев» и «Изломанный аршин» – это прежде всего высокого класса проза. И одновременно – это результат художественного исследования, в котором автор так близок к своим героям, что не только он, автор, начинает подражать этим героям (такое случается нередко), но и герои – автору.

Саша знал себе цену – в любой его книге, почти в каждом его эссе есть на это намеки, подчас довольно прозрачные.

Например, в книге «Изломанный аршин» Саша рассказывает о водевиле, высмеивающем Белинского (главного героя водевиля зовут Виссарион Георгиевич Глупинский). Белинский был уверен, что водевиль написал Полевой, и искал случая с Полевым посчитаться. Вот он пишет Панаеву: «Если я буду крепко участвовать в “Отечественных записках”, то – уговор лучше денег – Полевой – да не прикоснется к нему никто, кроме меня! Это моя собственность, собственность по праву. Я, и никто другой, должен спихнуть его с синтеза и анализа и со всего этого хламу пошлых, устарелых мненьиц и чувствованьиц…»[11] Процитировав это письмо Белинского, Саша дает такой комментарий: «…Ю. Г. Оксман, реально великий человек, знавший о русской литературе абсолютно всё, – отметил, разумеется, эту гневную вспышку, но не сумел установить – что вызвало ее. Верней, не успел, у него было слишком мало времени: тюрьма, ссылка, опять тюрьма»[12].

Оксман «не сумел» установить автора этого водевиля, а Саша даже нашел рукопись. «Мне повезло», – комментирует Саша не без доли кокетства.

Дело не в важности или неважности этого водевиля. Дело в уровне сравнения.

Он не стал бы говорить – я и Оксман, у Саши был безукоризненный вкус. Но этот маленький сюжет сближал их. Саша как бы продолжил дело, которым занимался Оксман, и в чем-то продвинулся дальше, чем этот, по словам Саши, «реально великий человек».

Саша знал себе цену. Но не похоже, что об этой цене сильно задумывались даже те, кто читает книжки.

Вот так, по Сашиным словам, проходит презентация книги «Изломанный аршин», напечатанной к тому времени в двухстах, кажется, экземплярах: «В магазине “Порядок слов” на Фонтанке. Душная маленькая комната за торговым залом. Пришли 17 человек. Из них 10 – знакомые (Марьянины друзья и ученики). Директор магазина (который меня и пригласил по телефону) не явился. 45 минут я объяснял сюжет, 10 минут – отвечал на вопросы, 5 минут подписывал книжки. Всё.

Вот так это делается в России. Такие дела» (письмо Самуила Лурье автору от 28 мая 2012 года).

Саша, конечно, знал себе цену, и ее знали друзья, но временами накатывало так, что, казалось, уже не за что держаться: «Да, почему-то сейчас (или даже навсегда) книжки с мыслями не покупаются. Здесь и тем более там, у Вас. Но замечательно, что они есть, что мысли прочно упакованы и скреплены обложками. Это какой-то шанс – не знаю, на что, но другого нет. Даже если бомж на помойке подберет и в час досуга прочитает, – тоже совсем не плохо. И даже лучше, чем если сурпруга нового русского – или даже старого ленинградского интеллигента – на сон грядущий. А уж на всю эту тщеславную братию пишущих и вовсе не было никакой надежды никогда. И совершенно не хочется их развлекать и давать им пищу» (письмо Самуила Лурье автору от 7 апреля 2012 года).

7

Не помню в связи с чем, юбилеем или выходом книги, Саша показал мне «написанное ночью» эссе об Иннокентии Анненском и, выслушав мои восторженные пассажи, сказал: «Лет через 20, когда меня уже не будет, бедная Эля достанет из папки с оторванными завязками эти листки и отнесет их в какой-нибудь “День поэзии”, редактором которого будет Володя Соловьев, он по старой памяти опубликует, и Эля сможет купить себе новые боты».

Хотя такой юмор с самоуничижением симпатичен далеко не всем, это все-таки какое-никакое предсказание будущего. Посмотрим, насколько оно сбылось.

Эссе «Русалка в сюртуке» попало под книжную обложку не через 20, а через 23 года.

Слава богу, вопреки собственному пророчеству Саша был жив и прожил после этого еще тринадцать лет.

Володя Соловьев не стал главным редактором «Дня поэзии», а переселился в Нью-Йорк, кажется в Квинс. Но еще до переселения он был вычеркнут из записной книжки. А в 2006 году Саша написал про него один из лучших своих фельетонов.

«Маразм – не тетка. Целует прямо в мозг. И слизывает, как помаду, слой нейронов, отвечающих за то, чтобы человек держался в образе, не выходил из роли, продолжал играть самого себя ‹…›. То есть он и продолжает – но текст отклеивается от губ, и выражение лица отстает от лица. Играть – он играет (как всякий смертный, пока он жив), играет все того же себя и все такого же (какого же еще? – впрочем, какого угодно, лишь бы не смешного), – не замечая, что защитное поле снято. Что он хуже, чем раздет, – он прозрачен. И, стало быть, не просто смешон, а вдвойне. Верней, в квадрате: на глазах у всех справляя, скажем, потребность самую естественную либо предаваясь любимой некрасивой привычке – принимать вид трагической задумчивости, как если бы это были, например, творческие акты. И даже себя уверять – и даже отчасти верить, – что никакого неприличия, все в порядке. И злиться, если отворачиваются. И если смотрят».

Что же касается «новых бот», то хотя они, как утверждает «Википедия», «стоили недорого, по сравнению с кожаной обувью, что было обусловлено низкой стоимостью материалов и несложными технологиями, применявшимися при изготовлении», купить их за гонорар даже от всей книги «Успехи ясновидения», в которую вошла «Русалка в сюртуке», было бы невозможно, поскольку гонорара, конечно, никакого не было. В 2002 году многие авторы не только не получали гонорара, а, бывало, сами оплачивали (частично или полностью) издание книги.