Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 23)

А почему, собственно? Почему «Капитанская дочка» и «Пир Петра Великого» Пушкина – акт гражданского мужества (напомнил Николаю I о том, что Петр и Екатерина были великодушнее, чем он), а «Параша Сибирячка» Полевого – угодничество и сервилизм? Вот почитайте-ка про эту… сибирячку.

«“Параша Сибирячка” написана для идеально чистого голоса. Героиня – пятнадцатилетняя девочка, дочь ссыльнопоселенца, еще при Екатерине отправленного в Сибирь за неумышленное убийство: был страстный картежник и, должно быть, съездил какого-то шулера медным шандалом по голове.

От случайного прохожего Параша узнаёт, что в России новый царь, Александр I (значит, действие начинается после 12 марта 1801 года), и что летом (на самом деле – 15 сентября) в Москве состоится его коронация.

На следующий же день она бежит из дома и пешком, питаясь подаянием, добирается за эти полгода через всю страну до Кремля. (Пропускаю несколько эффектных эпизодов.) Царь сходит с Красного крыльца, она падает ему в ноги, весь народ становится на колени и просит за нее. Александр, естественно, объявляет помиловку отцу, а дочери, как очнется, велит передать его благодарность: за то, что дала ему случай на доброе дело. Полная победа беззаветного милосердия. Параша летит в Сибирь, к отцу, в эпилоге все счастливы.

Цензура запретила пьесу моментально, и, надеюсь, вам понятно – почему. Хотя в пьесе и сказано раз сто, что отец Параши находится в Сибири 16! –16! –16 лет, но на дворе – 1840-й: со дня несанкционированного пикета на Сенатской – 15! 15! 15!

Вообще, это было чистое безумие, хотя и не без блаженства. Полевой конкретно и буквально рисковал головой (я так и чувствовал: рано или поздно этой рифмы не избежать). Николаю было отчего прийти в ярость и помимо аллюзии на политзаключенных: на его собственной коронации произошел точно такой же случай: сестры Пассек встали на колени и подали просьбу о своем отце (амнистировать или реабилитировать, не помню, см. “Былое и думы”); естественно, их повязали, закрыли на целый день в обезьяннике ближайшего ОВД, отпустили только на ночь глядя, отцу же вместо реабилитации – шиш. Главное – Полевой был в курсе (Вадим Пассек был его хороший знакомый), – то есть совершенно сознательно помещал упомянутую свою голову непосредственно в пасть».

(Опускаю ряд эффектных сцен с участием артистки Асенковой, исполнительницей роли Параши Сибирячки, как она выбивает в свой бенефис премьеру пьесы Полевого.)

«Читатель! ау, читатель, если вы есть! Вдумайтесь, пожалуйста: мы с вами только что раскрыли преступление века. Позапрошлого и прошлого. Эта пьеса Полевого – один из самых благородных поступков русской литературы. Автор – как Пушкин в “Анджело” и “Капитанской дочке” – восславил милосердие. Сделал все, что мог, чтобы власть и публика вспомнили о декабристах и пожалели их.

Ну да, используя старый, как мир, прием соцромантизма: ах, Иосиф Виссарионович, как бы вас любили – даже сильней, чем сейчас! – если бы вы были таким человечным человеком, как Владимир Ильич!

И за это “Параша” объявлена образцом конъюнктурной халтуры, а Николай Полевой – ренегатом.

Хотя про, допустим, “Пир Петра Первого” полагается думать и писать так:

“Стихотворение, посвященное анекдоту о примирении Петра с подданным (Меншиковым или Долгоруким), является одним из звеньев в общей цепи ходатайств Пушкина за декабристов. В данном случае пример из жизни Петра является призывом к царю “мириться с подданными”, т. е. вернуть из Сибири декабристов…”

Что же это такое, я вас спрашиваю, граждане? Это же полный, окончательный, всеобъемлющий караул!»

Надо сказать, что согласный, искренний, из сердца идущий вопль всех современных представителей и представительниц СНОП (советской науки о Пушкине – издевательская аббревиатура Самуила Лурье) доказывал: он попал в десятку. Хотя меня этот взвизг вчуже удивил. Я и не подозревал, что в среде образованных, дипломированных филологов так все запущено.

Ну да, да, лихой фельетонный стиль, но не всем же писать, «как обычно пишут аспиранты философии. Бильярдным кием. А понятия бьются круглыми боками друг о дружку, как шары» («Интермедия»). Кто-то и по-другому умеет. И потом, братья-филологи и сестры-филологини, вы поглядите, как между делом в фельетонном журналистском стиле делается литературоведческое открытие. Сейчас процитирую, а пока замечу: процитирую две странички, а иной бы на диссер раскатал или на статью в академическом журнале под заглавием «Об одном источнике одного стихотворения А. А. Ахматовой». И мухи бы померли с тоски над этой статьей. Глядите, как это делается.

Самуил Лурье напропалую издевается над пьесой Нестора Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла» (за отрицательную рецензию на которую был закрыт журнал Николая Полевого «Московский телеграф»):

«Явление второе действия первого. Депутация нижегородцев с Мининым во главе прибывает в усадьбу Пожарского – чтобы, значит, просить его принять командование. Но какая горестная неожиданность: князь-то при смерти. Буквально с минуты на минуту испустит дух. Успевает лишь завещать народу все свое имение (включая земельные угодья) и попутно распорядиться насчет жены и сына:

Сожгите их! – Да изверг иноземец Не поругается моей супруге И сироту князей в полон не во́зьмет!

После чего опускается на подушки и ни на что более не реагирует. Депутация молча проливает слезы, утираясь рукавами армяков.

Но тут Минин внезапно впадает в транс. Походкой лунатика приближается к одру умирающего и долго всматривается в потолок зрительного зала. Как бы дожидаясь, чтобы его переключили на режим громкой спецсвязи. После неслышимого никем, кроме него, гудка (или щелчка) начинает говорить.

Творец! О, преложи Твой гнев на милость, Всех нас возьми, но жизнь ему продли; Всех порази смертельною косою, Но дай ему все наши жизни вместе!

Ответа нет. Минин, однако, не сдается. Стихи назойливей, предложения – заманчивей.

Есть у меня жена и дети… Боже! Возьми меня и их, мы здесь не нужны; Скажи, я принесу Тебе на жертву, Что повелишь! Но жизнь ему продли!

В тишине слышен только метроном Чейн-Стокса. Минин конкретизирует условия сделки – слегка смягчая их:

Моя жена пускай меня разлюбит, Пусть дочь моя умрет в недуге тяжком, Пусть сын неблагодарность мне окажет…

(Я читал этот текст вслух одной умной и образованной женщине, и в этом месте она прервала мое чтение. «Подожди, – сказала она, – но это же…» – «Да», – сказал я и продолжил читать. – Н. Е.)

‹…› Он (Минин. – Н. Е.) хватает пациента за руку – и чудо наконец-то наступает: раб Пожарский открывает глаза и сообщает, что чувствует себя превосходно. Все падают ниц и простирают руки к небу. Святая Русь, будем считать, спасена, поскольку теперь-то очевидно: Господь ее простил. Ради Минина, раз уж он такой беззаветный фанатик православия. ‹…› Минину, наверное, даже не придется отвечать за базар. (Хотя, например, жена – просто для порядка – могла бы и разлюбить.) А княгиня-то, я думаю, как рада, что ее не сожгут.

Забавляйтесь. Но сверхъестественные факты попадаются даже в истории литературы. Чтобы далеко не ходить – ну как вы объясните, что в 1915 году вот этот самый кукольниковский текст превратился в стихотворение Анны Ахматовой. Дай мне горькие годы недуга, Задыханья, бессонницу, жар, Отыми и ребенка и друга – и так далее, – только отведи опасность от родного государства».

Неплохо, правда? À propos – и в нем открытие, литературоведческое. На самом-то деле я думаю, что такие à propos тоже злили «аспирантов философии», верных бойцов СНОП, как злили инспектора Лестрейда выходки и находки Шерлока Холмса. Он со всем Скотленд-Ярдом вовсю старается, а тут приходит какой-то псих со скрипочкой – и всё как на ладони. И что обиднее всего – всё на ладони и лежало. Бери, читай, сравнивай. Ну кто ж полезет Нестора Кукольника читать?

Трудности чтения

Здесь, правда, закавыка. Не так-то это просто: в высокодуховной России, озабоченной проблемами безопасности, в том числе и информационной, читать. Я был свидетель умиленный, как читал Самуил Лурье в Публичке «Московский телеграф» и прочие повременные издания начала XIX века. Это, знаете ли, материал для фельетона Михаила Золотоносова.

Для начала Самуилу Лурье сообщили, что как он есть пенсионер, то (невзирая на членство в Союзе писателей) такую ценную книгу, как «Московский телеграф» за 1826 год, ему выдать не могут. Вот если он притаранит какую-нибудь бумагу из учреждения, что «Московский телеграф» и прочие ценные издания ему нужны не для развлечения, а для общественно-полезного дела, тогда – пожалуйста.

Притаранил… из журнала «Звезда». И что выдумаете, ему сразу выдали конволют? Фига с два. Его отправили в отдел микрофильмов в новом здании Публички на Московском проспекте. Внушительное такое здание в стиле необрутализма. А вы знаете, что такое микрофильмы Публичной библиотеки? О, вы не знаете, что такое микрофильмы Публичной библиотеки! Это – чудо техники второй половины 50-х годов ХХ века. Диафильм и диапозитив. Все глаза испортишь, глядючи в экран и регулируя освещенность оного, ну и ручками, ручками тяни пленочку, аккуратненько, чтобы в точности попасть на освещенный экран.

Но это еще не всё. Вы будете-таки смеяться: пленка оказалась засвеченной. Самуил Аронович – обратно на Садовую, 18 (ст. метро «Гостиный двор» по прямой ветке от ст. метро «Парк Победы»). А ему там – в лоб: «Пленка засвечена? А документ? Документ, подтверждающий, что пленка засвечена, где? Вот тут на требовании должен быть штамп: “Пленка в неисправном состоянии”. Будьте любезны…» И вот так пожилой литератор, которому жить оставалось два года, нарезал круги от ст. метро «Гостиный двор» к ст. метро «Парк Победы» и обратно. Материал собирал для книги о другом литераторе.