Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 22)

И вот, отвечая на мои вопросы, поэт сочинял. Я заметил, что прежде всего он написал рифмы, и вспомнил, как Бродский советовал одному молодому стихослагателю: «Ваша главная ошибка: вы идете от мысли к рифме. А нужно идти от рифмы к мысли. Мысль придет потом. Сначала – рифма…» Конечно, поэтому Варлам Шаламов и называл рифму поисковым средством стиха.

И еще я заметил, как в какой-то момент Дмитрий Быков оторвался от листка бумаги и посмотрел мимо меня с детским каким-то, виноватым, чуть испуганным выражением лица: получится?.. не получится? сумею? нет? Это был миг, не более, потом поэт снова быстро, уверенно застрочил по бумаге, весело, остроумно отвечая на мои вопросы.

У Самуила Лурье было по-другому. Он писал по доске мелом, объясняя почему да отчего… Он чертил и объяснял скелет полета. Все равно, как если бы сороконожка двинулась в путь, растолковывая сложный механизм своего движения. Дочертив и дообъяснив, Лурье сел за ноутбук и в несколько касаний отпечатал текст. Все это было так быстро и красиво, что я… ничего не запомнил, кроме количества знаков.

Волшебное слово – формат. Колонка есть колонка, вынь да положь пять тысяч знаков. Чуть больше, чуть меньше, но в этих пределах. По таковой причине я попросил: «Самуил Аронович, посмотрите статистику». Самуил Аронович кивнул: «Законное требование» и посмотрел: пять тысяч знаков – тютелька в тютельку, как пуля в центр мишени. Ровно. И текст не фуфло. Вот это количественное обстоятельство так меня поразило, что там в самом-то тексте… про Гераклита и Бродского… с цитатами.

«Вот так, – сказал Лурье, – надо работать. Выбирайте тему». Отроки и отроковицы приуныли. Им только что показали вершину. И каждый из них осознал, сколько до нее карабкаться. «Вода», – предсказуемо пискнули из класса. «Давайте воду», – бодро согласился Лурье. Это был жестокий ход. А Самуил Лурье и не был добрым. Он умел наносить удары. В отличие от своего антипода Виктора Топорова, дравшегося оглоблей, Лурье фехтовал. Удар рапирой, быстрый и неожиданный, – его боевой стиль.

Современный Лермонтов

Вот не знаю: стоит ли прочерчивать эту линию? А пожалуй, стоит. Уж больно она хороша. Как-то раз я пересекся с Самуилом Лурье неподалеку от Финбана. Книжку, что ли, какую-то передавал из Публички, не помню. Передал, спросил: «Вы спешите?» – «Да. На концерт Щербакова». – «?» – «Вы не знаете Михаила Щербакова?» – «Нет», – признался я. «Пойдемте. Это надо слушать. Я вас проведу».

Ну я и пошел, разумеется. И впервые услышал Михаила Щербакова. И обалдел.

То галопом, то вверх тормашками – дни мелькают а ля драже. Например, эти две с ромашками не полюбят меня уже. Прежде взвыл о таком бы бедствии, нынче ж только губу скривлю: ничего, как-нибудь впоследствии я их тоже не полюблю. Не мычи, пассажир, так ласково, стоит повесть твоя пятак. Сколько пива в тебе голландского, я вполне угадал и так. Худший способ вербовки ближнего – биография с молотка. Эко диво, что ты из Нижнего! Хоть из Вышнего Волочка. ………………………………………… Не буквально так, а синтаксически, превратив «никогда» в «нигде», над кремнистым путем классически подпевает звезда звезде. Я в торжественном их приветствии не нуждаюсь и не горжусь: ничего, как-нибудь впоследствии я им тоже не пригожусь.

Да, я обалдел. В антракте рассказал о своих восторгах Самуилу Лурье. «Хотите познакомлю?» – предложил он. Вообще-то я не хотел. На сцене только что сидел, пел под гитару, остроумно отвечал на вопросы… Лермонтов, современный Лермонтов. Субординация, господа, иерархия. Набиваться в знакомые к Лермонтову мне как-то не с руки. Да еще после концерта. Но от таких предложений не отказываются. Я согласился. После концерта пошли за кулисы. Щербаков встретил нас в коридоре. Стоял угрюмый, молчаливый, усталый, выработавшийся.

И тут Лурье… врезал. Сияя (а он умел улыбаться; улыбался редко, но метко), представил нас друг другу: «Вот, Михаил Константинович, это Никита Львович Елисеев, замечательный критик. Можете себе представить, до сих пор ни разу вас не слышал, послушал сейчас и в таком восторге, правда Никита Львович?» – вверх тормашками, как те драже… Так умели бить в среде ленинградской интеллигенции: ни одного грубого слова, а оба два – на канатах. И держат улыбочку. Напряженную: «Здрасьте, дескать, рад встрече…» Дуплет. И оба шара в лузу.

Двойной удар рапиры, быстрый и вежливый. В одну сторону: «Так что же вы за критик такой, замечательный или незамечательный, что в течение пятнадцати лет не замечал такое огромное явление в современной тебе культуре, как Михаил Щербаков?» В другую: «Михаил Константинович, а это правда, что вас совершенно не интересует успех у публики? Что вас (о чем вы неоднократно заявляли) интересует только одно: как слова сочетаются со словами и с мелодией? Эвфония, ритм, рифмы – а до остального вам дела нет. Правда? И вам совершенно все равно, что вот перед вами некий критик, который в течение пятнадцати лет про вас не слышал, вас не слышал, не замечал?»

Настоящий филолог

А вот Самуил Лурье замечал. Он первым (боюсь, что и последним) из критиков заметил такого писателя, как Дмитрий Горчев. Помню, как однажды вечером зашел по делу к Лурье. Он готовился к работе. На столе были разложены книги, которые надо было отрецензировать. Я взял первую попавшуюся. Это оказались «Сволочи» Горчева. Открыл, и по глазам мне ударило трехбуквенное слово, что для текстов Горчева неудивительно.

Я ханжески возмутился и даже брезгливо отбросил… «грязную книжку».

Лурье и бровью не повел. Мол, есть и такое мнение. Потом-то я прочел Дмитрия Горчева и понял, каким был дураком. А Лурье с самого начала распознал в отвязном матерщиннике великого печального писателя. Очень печального и очень смешного. А почему? А потому что Самуил Лурье был настоящим филологом в точности по определению английского поэта и филолога-классика Альфреда Хаусмана: «Если вам интереснее Эсхил, чем Манилий, – вы не настоящий филолог».

В прошлом Самуилу Лурье были интересны Манилии, поэтому в настоящем он обнаруживал… Аристофанов. Его было не обморочить этикеткой, именем, литпремией, пиар-кампанией. Он знал свое дело: читать тексты и анализировать тексты, не глядя на этикетку. Однажды я столкнулся с Самуилом Лурье у абонемента Публички. Лурье нес сдавать сборник «“Горе от ума” в русской критике». «Знаете, – сказал он, – Никита Львович, я обнаружил лучшую рецензию на “Горе от ума” Грибоедова». – «Гончаров, – осторожно предположил я, – “Мильон терзаний”?» Самуил Аронович улыбнулся: «Хорошая статья, но я не ее имел в виду. Вот, прочтите и попробуйте угадать, кто написал». Он открыл книжку, и я прочел финал статьи о комедии Грибоедова. Это было в самом деле здорово. Неожиданно здорово. Неведомый мне автор писал, что если с чем и сравнивать «Горе от ума» по общественной значимости, то по тому, как текст разошелся на цитаты, по точному попаданию в нерв времени, так, как это случилось с «Женитьбой Фигаро» Бомарше.

Я в полном потрясении поглядел на Самуила Ароновича, потому что двух более отличных друг от друга комедий было не сыскать. Одна – фарсовая, остросюжетная, хеппи-эндистая. Другая – психологическая, с очень простой фабулой (Пушкин эту фабулу изложил в одном абзаце), с более чем простой интригой, не понять которую может только такой наивный и горячий человек, как Чацкий, ну и – наконец – с очень печальным концом.

То есть, с одной стороны, «Счастье от ума», житейского, быстрого ума лакея Фигаро. С другой – «Горе от ума» дворянского интеллигента, рефлектирующего, философствующего, с презрением отворачивающегося от всего житейского.

Если уж сравнивать «Горе от ума» с какой-нибудь французской комедией, так это с «Мизантропом» Мольера (что не раз и делалось). Грибоедов просто поменял знаки: мудрый Филинт Мольера стал поганым карьеристом Молчалиным, а плохо воспитанный Альцест – благородным Чацким. И в этот самый момент, когда я вспомнил «Мизантропа», я понял безошибочную, социологическую правоту неведомого мне автора.

Конечно! «Женитьба Фигаро» – пьеса кануна буржуазной революции во Франции; «Горе от ума» – пьеса кануна дворянской революции в России. Житейски умный, хитрый Фигаро – будущий победитель. Благородному Чацкому предстоит поражение. У Фигаро – ça ira! – дело пойдет. У Чацкого дело идет к Сенатской и Сибири.

«Здорово! – сказал я. – Молодец. Кто это?» Лурье снова улыбнулся: «Не поверите: Осип Сенковский». В улыбке Самуила Лурье было что-то вроде: «Вы подумайте! Барон Брамбеус, полузабытый писатель начала XIX века с сильно подпорченной репутацией, беспринципный журналист, то-се, а какой текст выдал!»

Справедливость

Справедливость – вот что было очень сильно в Самуиле Лурье. Восстановление правильных критериев. Почему его предпоследняя и самая сильная книга называлась «Изломанный аршин»? На поверхности-то понятно: книга написана о Николае Полевом; о том, как сломали жизнь и судьбу российского литератора, – вот и эпиграмма на Николая Полевого пришлась кстати:

Отродие купечества, – Изломанный аршин. Какой ты Сын отечества? – Ты просто сукин сын!

Но есть и еще один смысл в названии. Мерки у нас поломаны, масштабы смещены, аршины изломаны. Нет, не в том смысле, что литературные враги Николая Полевого – Пушкин и Белинский – плохи, а Николай Полевой – хорош, а в том смысле, что не тем меряем, не от той печки танцуем. Не от дел (от текстов, в случае с писателями), а от имен, от этикеток. Звонкое имя – Пушкин! Грозное имя – Белинский! Значит, все, что сделано Пушкиным и Белинским, безусловно хорошо. А вот полузабытые имя-фамилия Николай Полевой… И если этого Николая Полевого ругмя ругали Пушкин и Белинский, то, значит, он никто и звать его никак, или звать его… «отродие купечества, изломанный аршин» или просто «сукин сын».