Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 21)

Лирический сюжет книги можно представить как прогулку по кладбищу. Эта прогулка традиционно меланхолична – так прогуливался когда-то по сельскому погосту предромантический Грей. У нас же для таких променадов существуют свои заветные места. Один из разделов книги дает этот адрес: Литераторские мостки, что на Волковском.

Автор идет меж могил, вглядывается в надписи, придумывает эпитафии – они и становятся преобладающим жанром книги. Блуждание среди молчаливых собеседников – как бы репетиция последнего и неизбежного странствия. И поэтому такое времяпрепровождение достоверно и удовлетворительно. Если бы только не тоска, из которой снова срываются в иллюзию, в прекрасную бессмысленность творчества.

Никита Елисеев. Три трудности о Самуиле Лурье

Перепад высот

Писать об умершем Самуиле Лурье очень трудно. По трем причинам. Во-первых, он сам очень хорошо писал. Это были его профессия, его дело, его миссия – хорошо писать. Как всякое хорошее делание, хорошее писание – всегда тайна. Не объяснишь, почему это, собственно говоря, хорошо. И как это получилось вот так, что вышло хорошо.

Выход один – цитировать. И восторженно вздыхать после цитаты, что не раз делал сам Самуил Лурье, например, в блистательном рассказе («Ода. Пасквиль. Нечто о пурге») про стихотворение Пушкина «К вельможе»:

И скромно ты внимал За чашей медленной афею иль деисту, Как любопытный скиф афинскому софисту.

Как хорошо. Как красиво. Как в самом деле – медленно. Как из-за этого ф гаснет звук, подобно свету. Говорю же: поэзия есть речь, похожая на свой предмет».

У Самуила Лурье получалось. То есть ему удавалось встать вровень с великими текстами, о которых он писал. Не всякий на это решится. Да нет, решится-то всякий. Вон их, всяких решительных, до Москвы домиком не переставить; не у всякого получится процитировать гениальные строчки и описать свое от этих строчек впечатление так, чтобы читатель не поморщился. Только что читал Пушкина и вдруг – здрасьте: это стихотворение содержит историю и философию истории, теорию революции… ваще, блин, автор жжот, пиши исчо.

Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер, Превратностей судеб разительный пример, Не успокоившись и в гробовом жилище, Доныне странствует с кладбища на кладбище. Барон Д’Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот, Энциклопедии скептический причет, –

чудесная строчка – цикада и сверчок! – и чудесная шутка: вот только что показали издалека группу западных умников (цветные камзолы, яркие жилеты, кружевные жабо), но не успели мы мигнуть – одним-единственным словом Пушкин перенес их на грязную деревенскую улицу в какой-нибудь Кистеневке: бредут гуськом, подбирая подрясники, – должно быть, по вызову: старуху какую-нибудь отпеть; жаль, Даламбер не поместился в строку; а вот Морле, который практически тут ни при чем, пришелся в самый раз: ямбическая фамилия».

Вы обратили внимание, что прочли всего одно предложение. Одно – на абзац. Оно настолько гибко и быстро, что вы не ощутили громоздкости синтаксической конструкции. Абзац выговорен на одном дыхании, но сменяющейся, живой интонацией. Мне за такой скоростью не угнаться. Такой картинг не для моего мотора.

Ты помнишь Трианон и шумные забавы?

Всю жизнь задаю себе этот вопрос. Какой-то в этой строке ход – глубже человеческого голоса».

Нет, не получится подхватить пушкинский ритм. Перепад высот будет ощущаться. Впрочем, это не самая трудная трудность. Ну и что же, если будет ощущаться? Тем глубже читатель почувствует, кого потеряла русская словесность. Тем быстрее поймет: никто уже не напишет, разбирая халтурно-конъюнктурное (по его мнению) стихотворение гения четверостишие за четверостишием, строку за строкой, вот так:

От северных оков освобождая мир Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир,

т. е. когда под воздействием поступающих масс теплого воздуха начнется таяние льда и снега: метафоры общего пользования – вроде статуй в петербургском Летнем саду – того же качества и в таком же состоянии; а синтаксис симулирует симптомы полиомиелита; но сию же секунду исполнит сальто вперед:

Лишь только первая позеленеет липа –

вот видите: опустил рупор, сказал строку обыкновенным голосом – все стихотворение осветилось улыбкой: а вы что подумали? абзац, подумали, отстой? (Обратите внимание, г-н переводчик: растительность не зазеленеет, а по-; как будто цвет проступит на белом мгновенно; кстати, целое время года пролетело – вся весна…)»

Да, никто уже ТАК не напишет. Не сможет. Не успеет за Пушкиным. Ну что же, есть ведь долг перед ушедшим. Надо хоть после его смерти сказать публично то, что при его жизни публично сказал всего один человек, правда звали этого человека – Виктор Топоров: «Самуил Лурье писал по-русски лучше всех своих современников».

«Ленинград – город маленький»

Вторая трудность посложнее, покомбинированней. Как было сказано в «Осеннем марафоне» Георгия Данелии и Александра Володина: «Ленинград – город маленький». Пусть и шапочно, но я знал Самуила Ароновича Лурье. Пару раз даже выпивал с ним, пару раз бывал у него дома, даже переписывался. И как-то так… влом кроить из человеческой жизни, которая была, в общем-то, не так уж и далека от тебя, саван с блестками из личных воспоминаний, потому что, видите ли… «Не жизни жаль с ее томительным дыханьем, / Что жизнь и смерть? А жаль того огня, / Что просиял над целым мирозданьем, / И в ночь идет, и плачет, уходя».

Но… в этом ведь тоже состоит наша задача: рисовать профили ушедших, пока помним, пока «еще заметен след». Анджей Вайда про это целый фильм снял: про то, как влом рисовать профиль ушедшего, а надо. «Всё на продажу» называется. Так что постараемся налепить блестки. И тут нас подстерегает некая… сложность.

Не в том дело, что человек Самуил Лурье отличался от лирического героя своих колонок, книг, статей. Такое случается, верно? Самый яркий тому пример – домосед Жюль Верн, писавший про приключения и путешествия. Нет, живший Самуил Лурье и Самуил Лурье писавший, на взгляд стороннего наблюдателя, составляли единство. Зазоров не было.

Но живший, шутивший, блестяще говоривший Самуил Лурье был замкнут, таинствен. По-настоящему аристократичен. Он был настолько аристократичен, что умел негрязно, изящно материться. Как соли в суп. Помнится, однажды я позвонил ему в одиннадцать утра. В силу разных обстоятельств я скорее жаворонок. Одиннадцать утра для меня уже почти день. А Самуил Лурье был совой, работал ночью, чтобы ничто не мешало сосредоточиться. Только он и русская речь. Он и русский синтаксис. Ложился поздно. А я этого тогда не знал и позвонил в одиннадцать. «Да», – услышал я хриплый голос, испугался и забормотал: «Ой, извините, пожалуйста, я, кажется, вас разбудил». – «Ничего… Знаете, как в Ленинграде говорили: сплю до первых мудаков…»

Погоны

А почему я смутился и перепугался? Почему не обиделся на «мудака»? А потому что есть у меня одно свойство. Наверное, не слишком хорошее. Я очень субординационный, иерархический человек. Я хорошо вижу… погоны. Настоящие. Я чувствую, кто – генерал, а кто – прапорщик. Кому – можно, а кому – нельзя. Перед кем – навытяжку, а напротив кого – с усмешечкой.

И мне дела нет до того, что в реальной российской действительности генерал чаще всего… майор, а прапор случается, что и маршал. Тем хуже для российской действительности. Я все одно к прапору буду относиться, как к прапору, а к генералу – как к генералу. Это – неправильно. Это – недемократично. В конце концов, всех нас догадал черт родиться в России, кого с умом и талантом, кого без оных. И вообще, прапорщик тоже человек. У него своя трагедия. А уж если он стал маршалом (но остался прапорщиком), то его трагедия – горше. Неизбывнее.

Ладно. Замнем. Не о прапоре речь. О генерале. То, что Самуил Лурье – генерал современной русской литературы, это я понимал и понимаю. Если русская литература и русская культура останутся (в чем я лично теперь уже сомневаюсь), то по колонкам Самуила Лурье будут учить студентов-филологов: как на коротком отрезке текста развить максимальную скорость мысли и эмоции.

Один раз я был свидетелем того, как Лурье… учил. Нас (вместе с ним) пригласили провести мастер-класс среди умных, старающихся писать подростков. По природной своей лености я вывернулся так, что солировал Самуил Лурье, а я слушал. Лурье сказал приблизительно следующее: «Любой грамотный, интеллигентный человек должен уметь написать колонку. Быстро и интересно. Информативно. Пять тысяч знаков максимум за час. Это и в житейском отношении важно. Вот вы попали в какой-нибудь город, застряли в нем, вам нужны деньги, пришли в одну из местных газет, вам дали тему, вы тут же написали. Тут же. Давайте тему».

Умный подросток с места выкрикнул: «Огонь!» – «Прекрасно!» – отвечал Самуил Лурье, и я стал свидетелем чуда. Это чудо описал сначала Пушкин в сценах с импровизатором-итальянцем в «Египетских ночах», а потом Юрий Олеша, вспоминая, как Багрицкий на спор за пять минут написал сонет.

Мне повезло. Я сподобился еще раз быть свидетелем такого чуда. На ток-шоу с Дмитрием Быковым. Он довольно заносчиво сказал, что любой стихотворец должен уметь написать сонет за пять минут. «Напиши, – также заносчиво предложил я. – Учти: я не буду прерывать беседу».