Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 25)
Вскоре мы подружились, и у нас возникла традиция: каждое утро мы с Саней созванивались и обменивались впечатлениями – как прошел день и что случилось в отечестве. Хорошего было мало. Например, когда в 1984 году «Нева» напечатала мою повесть «Полина», нам с Саней досталось и от первого секретаря Ленинградского обкома Льва Зайкова, и от армейской газеты «Красная Звезда». Там, в повести, подруга героини сказала про ее бывшего мужа, офицера, что он, мол, «был серый, как валенок». Это было расценено как клевета на всю Советскую армию. Авторы газетной статьи требовали привлечь к строгой ответственности меня и С. А. Лурье как редактора, пропустившего крамолу в печать.
Хорошее в отечестве началось с перестройкой и продолжилось в то время, которое дураки называют «лихими девяностыми», а мы – временем свободы и надежды.
В 1991 году случился путч. Помню, как 19 августа пришла на площадь к Мариинскому дворцу, а оттуда – в редакцию газеты «Невское время», расположенную по соседству. Первым, кого я увидела там, был Саня Лурье – он правил какой-то текст. Это был текст обращения, под которым он тут же поставил свою подпись. Я подписала это обращение тоже, и Лурье, усмехнувшись, сказал: «А вы понимаете, Нина, что, может быть, сейчас вы подписали себе путевку в тюрьму?»
Тогда мы, несколько человек, поставили под обращением подписи, на следующий день оно появилось в «Невском времени», а еще – напечатанное в виде листовки, которая была ночью с 19 на 20 августа расклеена по городу. Привожу это обращение целиком:
Сограждане!
Неужто нам только померещилось, будто наша жизнь имеет смысл, а у нашей великой Родины есть будущее? Неужто полдюжины изменников отнимут у наших детей последнюю надежду увидеть родную страну свободной, цивилизованной, счастливой? Неужто отдадим их в полное распоряжение партийных, полицейских, армейских начальников – сытых, бездарных, бесчестных?
Заговорщики задумали погубить страну. Если мы им это позволим – мы заслужили свою судьбу.
Не позволим! Нас – 300 миллионов. Мы не рабы!
М. Молоствов, С. Лурье, М. Герман, Н. Катерли, Г. Николаев, К. Азадовский
Четыре года спустя случилась история с Союзом писателей Санкт-Петербурга, который решил объединиться с «красно-коричневым» Союзом писателей России. Точнее, так решили чиновники из городской администрации.
Как ни удивительно, многие наши коллеги по Союзу с этим согласились. Их, видимо, не смущало членство в одной ассоциации с Куняевым, Прохановым, Михаилом Назаровым и другими черносотенцами – у нас же эта идея вызвала чувство брезгливости. Так что когда большинство петербургских писателей все-таки проголосовали за объединение, мы с Саней Лурье, Константином Азадовским и Евгением Анисимовым вышли из зала, а затем и из Союза писателей. Вскоре Союз покинули Яков Гордин, Наталия Рахманова и многие другие…
Сани больше нет. Очень не хватает сегодня его смелости и бескомпромиссности, которые он сохранил до последних дней. Не хватает Саниного острого глаза, безупречного вкуса и чувства слова, не хватает наших ежеутренних разговоров – особенно сейчас.
Николай Крыщук. Теория точек. Литературное отступление из ненаписанных воспоминаний о Самуиле Лурье
К слову. …Еще где-то в начале наших встреч мы с Саней уговорились, что будем оставаться на вы. Все уже не раз перепьют друг с другом на брудершафт, исфамильярничаются вдребезги, а мы останемся, как в первый день знакомства. Идея была правильная. Меня часто коробило тыканье со стороны людей ему не близких, а то и неприятных. Исключение – друзья юности.
Письма из Пало-Альто. Жили в одном городе, поэтому письма были редкостью. Разве что прислать любопытное видео, актуальную цитату, обменяться текстами или о чем-нибудь напомнить. Пошли письма уже из Пало-Альто. Интонация общения С. Л., попутных замечаний и рассуждений, настроение, каждодневная борьба с болезнью в пользу жизни и литературы в них хорошо видны. А также пробившаяся в слово мелодия отношений, которая до того старалась обойтись без слов. Фрагменты из писем С. Л. пройдут сквозь этот текст.
О прозе. Природа игры и природа совести таинственны сами по себе. А уж то, как они сплетались и были завязаны узлом в Самуиле Лурье, вообще трудно поддается описанию. Артистизм был и в составе его деликатности, и в тонком ритуале обольщения, и в умении, не обидев, сказать в глаза трудную правду или, напротив, вложить пощечину в лукавый комплимент.
Все, в чем не было умного изящества, представлялось ему не просто свидетельством бесталанности, но следствием бессовестности и небрежного отношения к жизни. Про себя говорил: главная в жизни страсть – чтобы текст был хороший. Какая связка, заметьте: страсть – текст. Связка, знакомая всякому истинному поэту (строки Пастернака и Мандельштама просятся и в эту строку). Об одном известном литераторе С. Л. как-то сказал, что было явной автохарактеристикой: пишет статьи и прозу, а живет, как трагический поэт.
Итак, страсть, совесть, смысл, игра – природа одна. К примеру, С. Л. любил футбол и знал в нем толк. Любил изобретательность, ум, смелость, комбинацию. Быть может, несколько литературно. Потому и судил ее по тем же правилам, что и беллетристику. Красиво играют, техника, остроумные передачи, но как только подходят к воротам – забыли, зачем пришли. Озираются, как эскимосы в парной.
Наши тоже: столько накрутят литературы, и неплохой, неплохой, ничего не имею против. И так называемый интеллект. Только не помнят, ради чего бежали.
Тема прозы для Лурье – особая, поскольку находится внутри авторской претензии. Фрида Кацас, в советские еще времена, заказывая внутреннюю рецензию на рукопись Лурье, просила подчеркнуть, что мы имеем дело с прозой. Думаю, это была их совместная с автором просьба.
В предисловии к книжке своего аватара С. Гедройца Самуил Лурье в легкой, как и полагается, манере заметил: «Он, видите ли, старается писать критику – прозой». А вторая книжка С. Гедройца «Гиппоцентавр» носит вполне прозрачный подзаголовок: «Опыты чтения и
Чуть ли не на второй-третий день нашего знакомства я от него услышал: интересно, кто может заставить меня прочесть хоть страницу бессюжетной прозы? И в эти же дни: я не могу писать прозу: «Он вошел, прикрыл за собой дверь, сел на стул спиной к окну…» Нет, нет! Из стыда не смогу.
В 1990-е годы Самуил Аронович предложил мне напечатать в «Неве» повесть «Короток твой дар, милая…», которую слышал до этого в устном исполнении. Мгновенно поставил в номер. Но – ни слова о тексте. На следующий день я спросил, значит ли это что-то? Он ответил: не поверите, всю ночь из-за этого не спал. С тем же вопросом: почему ничего не сказал? Дело в том, что две недели назад я уничтожил текст, один к одному похожий на Ваш. Свой уничтожил, а Ваш печатаю. Не знаю, как объяснить.
Этот разговор, как многие, многие, остался без завершения. Уничтоженная им проза, что легко вывести из ее сравнения с моей, была бессюжетной. Но главное, скорее всего, в другом: Лурье прельщала и ему же претила исповедальность. Особенно в ее душевном изводе. Ахматовское «Весь настежь распахнут» – точно не про Лурье. Потому и к мемуарам относился с опаской – слишком много автора. На соображение, что без этого нельзя написать ни строчки, отвечал молчанием. Про себя говорил: как мемуарист – я ноль. И действительно не написал ни строчки. Думаю, просто отрезал от себя этот соблазн.
Мемуарист должен быть кем-то вроде тайного агента, писать честный, анонимный отчет о своих наблюдениях. Только факты. Но все хотят быть свободными художниками, то есть толковать о своем и о себе. Таков примерно ход его рассуждений. Помня об этом, пишу, изымая из текста все, что касается наших долгих отношений, все, что может показаться чувствительностью. Песня умирает в горле.
Речь Сани не закавычиваю. Как он расстраивался, когда устно или письменно его цитировали! Как будто, стало быть, ручаются, а при этом все вранье. За точное воспроизведение речи не ручаюсь, пишу, как помню. И только о литературе.
По поводу прозы: это были, конечно, мучения больше автора, чем критика. Прозу свою он все же изобрел, блистательную. Вернее, попал в нее, сразу, как будто с ней родился. И она с годами менялась, как свойственно прозе, а отнюдь не критике. Это был, я думаю, в нашей прозе-критике «случай Жуковского». Автор скрыт за чужими текстами и персонажами. О Лурье читателю известно меньше, чем о С. Гедройце. Зато уж тут исповедальность небывалая, какая возможна только в лирических стихах.