Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 18)
В Доме творчества жил в это время человек по фамилии Тургенев, очень дальний родственник Ивана Сергеевича. Почему-то вид у него всегда был хмурый и недовольный.
И мы видим сквозь окно, что за столом сидит Тургенев и что-то сосредоточенно пишет в этой самой книге с обычным недовольным видом.
Я говорю: «Интересно, что там Тургенев пишет?» – «Как что, – уверенно отвечает Саня, – он пишет: “Утро туманное! Утро седое!”»
Это лучшая из литературных шуток, которые мне приходилось слышать.
Хочется закончить этот сумбурный мемуар без пафоса. Саня бы одобрил.
Александр Григорьев. Тезка
Человек умер, но портрет его не изменился.
Вот он – над книжными полками (а где же еще?). Эта фотография сделана Мариной, моей дочерью, в Пушкинском Доме на представлении книги нашей общей подруги Лили Скульской.
«Умное лицо», «грустная улыбка», «печать таланта, если не гения» – ох, только не это, не так! Хотя вроде бы все верно. «Лица необщее выраженье» не дозволяет.
Он не грустил – он печалился. Та самая печаль, которая во многом знании. От суеты сует и всяческой суеты, по-тютчевски сказать – от бессмертной пошлости людской. Он был уязвлен – вероятно, с отроческих лет. И язва была больнее и неизлечимей желудочной. Мозговая язва, посылавшая сигналы то глуше, то явственнее в мысли, в слова, в синтаксис, в интонации. И в барабанные перепонки имеющих уши. Какая там грусть!
Были у него учителя? Пожалуй, Зощенко «Повести о разуме» и «Голубой книги». Точнее сказать, влияние было. Вчитывался, вчитывался – и ощутил родственное. А настоящий учитель – Экклезиаст. Поди поищи за последние сто лет другого ученика.
Он очень редко смеялся, и, разумеется, не над юмористикой. Над абсурдом, ломившимся в глаза и в уши со всех трехсот шестидесяти сторон. Благословенный юмор его не утешил, и ирония была не шеллинговой, романтической, со «снятием», но отечественной, однозначной, беспощадной – взгромоздилась на плечо, как крест, и приказала тащить сами знаете куда.
И перечитывая зачитанное («Суть исторического процесса – переработка лагерной пыли – в космическую»), ни к селу ни к городу вдруг скажу: «Бедный Саня».
А начиналось весело.
После колхозной картошки (а может, капусты) появляюсь в альме, так сказать, матери на Университетской набережной, на втором курсе филфака (перевелся из Самары – это отдельная трагикомическая песнь).
Курим на лестничной площадке (скоро запретят, придется выходить во двор). Собираюсь двигаться в рекреацию, но как-то подозрительно окружают, препятствуют, что-то назревает. Вот. Идет. И, расступаясь, подводят. «Знакомьтесь: Саня Лурье – Саня Лурье». Приглядываемся. «Очень приятно». – «И мне». И всё. Не событие (знать бы!). Но так и пошло через всю жизнь: Саня Лурье-старший и Саня Лурье-младший. Когда я стал Саней Григорьевым, он был доволен, потому что какая-никакая путаница все-таки возникала. Я взял мамину фамилию, Саня циклы рецензий в «Звезде» и два их тома тоже подписал материнской фамилией. Вот и еще одно совпадение.
Он старше на два года (учится на четвертом). Значит, еще два совместных в университете. Ничего не произошло. Изредка рукопожатие, необязательные фразы.
Нет, событие все же случилось. На отпевании Ахматовой в Никольском соборе и на кладбище в Комарове я его не видел. А вот немного спустя он подошел и сказал, что будет вечер памяти. Приму участие? Конечно. Почитаю? Да. Была даже репетиция. Саня сказал вступительное слово. Упомянув о Блоке, обратился в мою сторону: «Саня не даст соврать» (значит знал, что я блокоман!). Ну разумеется, запретили – так и не удалось мне побывать с ним на одной сцене.
А потом пошли годы и десятилетия, нечастые встречи. С другом моим Колей Крыщуком заходили к нему в «Неву», иногда вытаскивали в поход по рюмочным. На Большой Морской знаменитая, на Моховой, коньячный подвальчик на Невском. Бывали в компании Андрей Арьев, Дима Толстоба, еще кто-то и кто-то. Саня пил в меру, центром старался не быть.
Ах, рюмка водки за 70 копеек с прицепом «Три сестры» (бутерброд с тремя шпротинками) – где вы? Отзовись, минувшее счастье!
О! Вспомнил. Мы встретились (единственный раз тет-а-тет) на Васильевском. В связи с чем, кто кому позвонил – нет, не знаю. Сидели не очень долго, выпили по чуть-чуть. Я подарил ему Баратынского в Малой серии «Библиотеки поэта» 1930-х годов с наивно-трогательно-любовной надписью на форзаце. Он книжечку поглаживал: «Ах! Какая чудесная!» И был редкостно в настроении – «благорасположен» (ключевое слово Вяземского о Пушкине – я ахнул, когда обнаружил и дошло). О чем говорили? Найти бы дневниковую запись (если была), да пойди отыщи. Мне было хорошо – и оттого, что подарил и написал, и оттого, что ниточки дружественные натянулись.
Перепишу не для вас, не для себя последние строки стихотворения. Посылаю туда, где нет ни печали, ни воздыхания. Как последнее слово любви. Написано сразу, после того как…
Очень давно, когда меня за антисоветчину выперли из школы (а был ох на каком счету! – иностранцев приглашали на уроки), водил я автобусные экскурсии от ГЭБа (Государственное экскурсионное бюро). В этот раз – Достоевский. Разместился класс. Напротив меня – э нет, с одного взгляда не училка, доброжелательная, спокойная. Говорю три часа, рта не закрывая. В паузе (все-таки) наклоняется и спрашивает: «Простите, ваша фамилия Лурье?» (Есть еврейский анекдот: в вагоне по цепочке наводящих вопросов сосед приходит к: «Я вас вычислил».) – «Вы меня знаете?» – «Нет. Но я догадалась. Я мама Сани Лурье».
Вероятно, последняя встреча – в аптеке на Невском, близ Восстания. Он стоял с большущим тюком гигиены (мать давно не вставала – об этом я знал). Он все же покурил со мной на углу. Не разговор – так, несколько фраз. «Какие у него заработки, – подумал я, – а расходы – у-у». Но я был как церковная мышь. В предсмертной его болезни предложил помочь. Он написал, что надобности нет. И снова – поздно.
В 2019 году вышло «Полное собрание рецензий» С. Гедройца (это не псевдоним, напомню, а материнская фамилия). Инскрипт: «Александру Григорьеву, а также Сане Лурье-младшему – от составителя с благодарностью. Сергей Князев. 30.11.2020».
Среди сотен и сотен автографов моей библиотеки (Шостакович, Бродский, Окуджава…) самые-самые для меня вот эти:
«Дорогому Сане Григорьеву – любимому читателю, старинному приятелю – с уважением. С. Лурье. 4.11.97. СПб» (на «Разговорах в пользу мертвых»).
«Дорогому тезке, тончайшему ценителю всего, что я умею – с любовью. 8.05.03. С. Лурье» (это на «Муравейнике»).
Вот что я захвачу с собой –
Я писал ему: «Живи, Саня, умоляю, живи!» Я писал ему, что получаю даже физиологическое наслаждение от чтения его текстов.
Это его последние слова ко мне: «Дорогой тезка! От всего сердца благодарю тебя за поздравления, за память, за – иначе как назовешь – испытанную, долгую любовь (дальше – чтобы я забрал в «Звезде» подарок: «Вороньим пером». –
Он звонил мне два раза. За пятьдесят два года всего дважды.
Две просьбы. О первой умолчу – пусть будет маленькая мужская тайна. Вторая вот:
– Тезка, а вдруг ты сможешь меня выручить? Помнится, ты говорил, что собираешь мои типа опусы.
– Досье под грифом «С. Л.» Помру – завещаю в Публичку.
– Вряд ли там будут обрадованы. Но дело вот в чем: срочно понадобилась статья о «Капитанской дочке», а у меня и нету.
– А у меня имеется.
– Можешь дать?
– Ну кому же, как не тебе.
– Уф. Не надо на фортуну возводить напраслину, иногда она ни с того ни с сего улыбнется. Постараюсь вернуть скоро.
Не вернул. И все как-то не с руки было напомнить.
Саня, должок. Жду его. Он за тобой.
Любовь Гуревич. Самуил Лурье в моей жизни и в своих письмах
В 1986 году я закончила странный текст, весь состоящий из описания моих переживаний, моей странной любви. Литература ли это или всего лишь человеческий документ, я не понимала, реальность в нем не преобразовывалась, во время писания я за грех считала малейшее отступление от того, как все было. Существует ли текст в отрыве от меня? Что с ним делать? Снесла единственному знакомому из литературного мира – Владимиру Михайловичу Акимову, он одно время заведовал отделом прозы в «Авроре». Пара холодных комплиментов и: «Если бы я был редактором, я не напечатал, потому что мне не интересны ни герой, ни героиня».
В это время мне попалась книга Лидии Гинзбург «О психологической прозе». Я подумала: вот кому это может быть интересно. И у кого-то спросила, как ее найти. Меня направили в «Неву». Там указали на дверь редактора. Я не слышала о Самуиле Лурье и, войдя, изумилась: я не могла представить, что в советском журнале может работать человек с таким в высшей степени интеллигентным лицом. На мою просьбу о телефоне Гинзбург он спросил: «Зачем?» – «Я хочу показать текст». – «Я дам телефон, но мой совет: пожалейте старую женщину. И она все равно отошлет вас ко мне».