«Я убежден, что – да, мы все ничто по сравнению с этой огромной чернотой, но каждый из нас только это и делает, это и называется, если угодно, любовью, – мы чиркаем спичкой в этой тьме… В такие минуты мертвые, в самом деле, живы, и это называется культурой».
Отменял смерть он таким образом.
Именно поэтому я наконец-то смогла бы объяснить ученикам, пусть и чужими словами (цитируя то, что писал Самуил Аронович о письмах и трудах Михаила Гаспарова), как это нужно любому человеку, какое это для него счастье – возможность познавать мир. Потому что «бывает такая высота знания, такая его полнота ‹…› когда любая из наук в руках овладевшего ею человека становится искусством превращать сложное в простое. А мир идей оказывается миром образов, почти что – тел. Причем живых: смерть отменяется».
Вот. Я про это. Что отменяется. Хотя бы в таких редких случаях. Ну потому что не может быть, чтобы такая высота знания, такой мир образов, такое ощущение чужих и далеких как живущих рядом с нами, вот все это, так органично в Самуиле Лурье существовавшее, просто рассеялось в непостижимой бесконечной вселенной, просто ушло в никуда.
Поэтому я тогда, еще десять лет назад, и решилась.
Свои статьи, опубликованные сначала в двух маленьких сборниках, Гедройц сочинял ночами. И я – после первой ночи с этим томиком в руках – написала ему письмо. Прямо туда – «Божий остров, цистерцианский монастырь». Тайным путем, выяснив адрес.
«Спасибо за такой замечательный подарок. Неожиданный, честно говоря. Ей-богу – не заслужила. Но то наслаждение, которое испытываю при чтении, все-таки слегка смягчает ситуацию и чуть компенсирует потраченное на меня время. Потому что я просто обожаю этого Гедройца. Смеюсь, плачу, думаю… Причем не только про литературу, а про свою собственную жизнь. Странный, поразительный эффект. Во всяком случае, редчайший, когда речь идет о литературной критике. Но таланту (а я бы написала другое слово, просто боюсь быть слишком пафосной и вызвать Вашу улыбку), видимо, все равно. Каждый Ваш текст может невероятно много дать человеку, хотя бы чуть-чуть способному к рефлексии и самоанализу. Там у Вас в рецензии на книгу Мирона Петровского есть фраза замечательная – “читаешь, наслаждаясь мышлением – словно своим собственным”. Первая часть этой фразы – про мои отношения с Вашими текстами. Правда, сравнительная конструкция, к сожалению, ко мне не относится. Хорошо, что хоть чужим мышлением в состоянии наслаждаться. Впрочем, все равно: мечтала бы хотя бы крохотный текст написать про Вашу книжку. И даже, может быть, про историю ее издания. И про то, какие подарки теперь мы все получили… (Боюсь, разорив Вас окончательно.) Но не хватит таланта. Собственно, об этом в Вашем эссе о книге Игоря Голомштока уже сказано: “Вместо того чтобы носить Игоря Голомштока на руках, осыпая премиями и цветами, культурная общественность набрала в рот воды…” То же самое я могла бы написать (если бы умела формулировать так блестяще, как Вы) про С. Гедройца. Напомнить общественности. Впрочем, надеюсь, что хотя бы в Петербурге (про Петербург это я конспирацию соблюдала, чтобы никто не догадался. – М. Б.) Вас носят на руках. Я бы тоже свои подставила…» (я даже дату запомнила этого первого моего письма – 1 ноября 2011 года).
Представляете, дошло мое послание. И я даже ответ получила. Не поверите – в тот же день.
«Дорогая Майя, никто, конечно, на руках не носит, но за жизнь набирается около десятка писем – таких, как Ваше. Больше ничего и не надо, лучше не бывает. Сам я думаю – дело не том, что я как-нибудь особенно хорошо пишу. А просто бывают случаи совпадения внутреннего ритма. Когда Ваша внутренняя фраза и моя, ставшая предложением текста, – дышат в такт. И это дает очень сильное чувство контакта. И такая встреча двух сознаний – по-моему, самое лучшее, что может случиться с любым автором. Самая большая удача. Писатели другого масштаба, работающие обобщенной, интегральной интонацией, – которую опознают как свою десятки и сотни тысяч, – и те, я думаю, не часто получают такие письма».
Вот с такого прекрасного письма и началась наша дружба.
Я писала Самуила Ароновичу про все.
Про снег за окном, про друзей, про то, что происходит в России, про горечи расставаний, про открытие новых имен, про обиды…
Рассказывала, как мы обсуждали с Майей Иосифовной Туровской, знаменитым культурологом, киноведом, одним из авторов сценария фильма «Обыкновенный фашизм», его замечательные книги. И как Майя Иосифовна говорила: «Надо, чтобы Саня приехал, мы бы все обсудили». По поводу одного текста я даже нашла в своем письме к С. А. от 14 декабря 2014 года точную цитату.
«Сразу же позвонила Майе Иосифовне. Она тоже была тронута тем, что Вы помните про нее, тоже передавала Вам самый теплый привет. И пожелания здоровья! И еще сказала, что прочитала прекрасный Ваш текст “Ватсон”. Дальше передаю дословно: “Надо бы, конечно, сесть с ним и поговорить по поводу текста. Очень мне было интересно и важно. С чем-то я бы поспорила, но это уже другое дело. Замечательный текст”. В общем, Самуил Аронович, это я к тому, что надо Вам как-то придумать, как к нам приехать. Мюнхен похож на Ленинград, и Вы будете почти как дома».
И про разговоры с писателем Борисом Хазановым ему писала. Они оба друг друга очень высоко ценили, и я с такой радостью в ту и в другую сторону приветы им передавала.
И мы даже представляли, как С. А. приедет в Мюнхен, и мы вместе придем в гости к Геннадию Моисеевичу. (Борис Хазанов – псевдоним этого прекрасного писателя, эссеиста, переводчика, знатока античности и средневековой теологии, автора удивительного романа «Час короля», о котором Гедройц когда-то написал так, как умел только он, весело и точно: «Если бы мне когда-нибудь в жизни посчастливилось написать такую вещь, как повесть Бориса Хазанова “Час короля”, – в течение всей остальной биографии не ударил бы пальцем о палец, а знай слушал бы музыку и выпивал понемногу, спокойно ожидая, пока принесут на дом Нобелевскую премию».)
Ну мы и мечтали, пока Нобелевку Хазанову еще не принесли, что придем к нему сами и вместе выпьем за всеобщее здоровье по рюмке коньяка.
Вот было бы счастье – теперь думаю.
Невероятно я дорожила этой виртуальной дружбой с Самуилом Ароновичем, невероятно.
Гордилась… И при этом хотела им со всеми поделиться. Ну, с любимыми.
Ну и, конечно, не могла ему об этом не рассказывать:
«Простите, что не ответила сразу. Свалились на меня друзья из Питера. Сейчас они уже снова дома, жалуются, что Питер печален и сир… Особенно по сравнению с нынче очень солнечным Мюнхеном. И я им еще здесь показала Вашу книжку. Сказала, что просто не те места в Петербурге выбирают (хотя и живут на улице Чайковского). Теперь они тоже Ваши поклонники. Надеюсь, что из новых – не они одни, потому что я ко всем, кого люблю, пристаю с цитатами из Гедройца: и мудрыми, и грустными, и смешными. (Про Захарова – просто блеск.) И с Милой мы вчера по телефону наперебой цитировали и наслаждались. Я ей тоже невероятно благодарна за знакомство, пусть и виртуальное, с Вами» (3 ноября 2011 года).
Осмелев, даже про подружку свою в одном из писем сообщила:
«Но если бы Вы знали, как хочется рассказать людям хорошим, но от литературы далеким… Ведь они могли бы такую радость получить. Могу Вам сказать, что я послала кое-что своей подружке (она какой-то там менеджер или что-то в этом роде, большая умница), и она мне написала, что проревела над Вашим текстом, и теперь уже знает, что будет Вас вечно любить…» (9 ноября 2011 года).
И сразу же получила ответ.
«Гедройц ведь и вправду – не совсем я, и даже почти совсем не я. Моложе и резче, и веселей, и в текущей литературе чувствует себя посторонним.
Спасибо Вам за письмо, и за то, что впечатление от книги еще не прошло. И Вашей знакомой спасибо – за любовь. Это, кстати, еще одно и самое, может быть, важное отличие С. Г. от С. Л.: Гедройца можно любить; в него еще очень даже можно влюбиться. И вообще, я ему завидую: за десять лет он добился в литературе большего, чем я за первые тридцать» (10 ноября 2011 года).
Теперь думаю: откуда он знал, что «можно влюбиться»? Именно это со мной и произошло. Сейчас уж могу признаться.
Читала вслух друзьям и семье, а иногда даже писала ему об этом:
«А вот не поверите: мы вчера, усевшись на диванчике, вместе всей семьей, читали вслух Ваши замечательные эссе. Ну, я хотела, чтобы дети – тоже оценили. Я читала свое любимое –“Блюз для Джорджа”. 8 лет назад написанный текст, боже мой… И там: “А чужих – ты это имей в виду – никому не жалко, и это называется патриотизм”. И каждая фраза, каждая фраза – все про сегодня. (Только теперь, похоже, что американец – даже хуже, чем еврей. Но это временно. Оба хуже.)
Впрочем, кому я рассказываю…» (28 августа 2014 года).
Влюбилась так, что написала про Гедройца и в «Новой газете», и в «Вопросах литературы».
Конечно, понимала, что все эти мои заметочки, может, и не смеют видеть свет, но мне так хотелось, чтобы самые разные люди узнали про Гедройца и Лурье.
И он, который просто гений, даже какие-то хорошие слова мне говорил. Похоже, понял: барышня влюбилась, нельзя ее огорчать.
Поэтому, наверное, так тепло отозвался о моей статье про Гедройца в «Вопросах литературы»: «Это такая радость для автора – когда о его текстах пишут с такой великодушной приязнью. С таким пониманием. Одно из лучших переживаний вообще в жизни» (письмо от 11 апреля 2013 года).
