Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 10)

В общем, книга вышла. И таинственный Гедройц, который, по слухам, от литературы в то время отошел, чуть ли не на острове, с говорящим, между прочим, названием – Готланд – от радостей и мерзостей нашей литературной (и не только) жизни скрылся и вроде там даже монашескую жизнь вел, – так вот этот Гедройц отвлекся от своего уединения.

Поскольку удивлен и тронут был таким дружеским поступком. Бдительность потерял и вышел на связь.

И предложил собранную после распространения книжки сумму (ему, похоже, что-то сообщали: не спрячешься во времена Всемирной паутины нигде, даже на острове) дальше на издание новых книг передавать. И еще адреса спросил, ну тех, которые подписались. Короче, вступил в контакт.

Ужасно я тогда обрадовалась. И за него, что тепло совсем чужих людей ощутил и отвлекся, и за Милу, которая молодец, и даже за себя немножко. Что участвовала…

Да и забыла, честно говоря.

И вдруг эта самая бандероль. Написано было: «Из Петербурга». Конспираторы! Я, как только книжку прочитала, сразу поняла: именно что с острова Готланд. (Теперь мне кажется, что не случайно Гедройц этот остров выбрал: писал же он когда-то рецензию на книгу Ремарка Das gelobte Land («Земля обетованная»). На этот странный «безнадежный, красивый, печальный» роман. Не просто так, я думаю. И божья земля – та же, по сути, земля обетованная. Даром что в романе дело в Нью-Йорке происходит и на календаре – сорок четвертый год. Но отчаяние и нежность, печаль и надежда, а главное – влюбленность в «т. н. мировую культуру» все те же. Словно действительно «это все, что осталось» и у героев Ремарка, и у автора рецензии. «Что-то они такое помнят, что стоило любви, ради чего стоило жить, – что-то из такой культуры человеческих отношений, где безжалостное насилие – хоть и неотразимый аргумент, но все-таки презренный…»)

Между прочим, нормально с этого острова бандероль в Мюнхен дошла. Из Петербурга я бы до сих пор, наверное, ждала.

Маленькую эту книжечку я теперь перечитываю постоянно. Хотя у меня уже есть большая. «Полное собрание рецензий» называется. Практически – «весь Гедройц». «Изломанный аршин» тоже есть. И другие. Нет только того самого «Литератора Писарева», из которого я цитату утащила. В библиотеке нашла. Хотя должна купить обязательно.

Потому что однажды (12 декабря 2013 года) получила я от Самуила Ароновича такое письмо: «Ну и, кроме того (хвастаться так хвастаться) – в конце января издательство “Время” обещает выпустить переиздание моей первой, старой, многострадальной, когда-то рассыпанной в наборе по приказу ГБ, книжки “Литератор Писарев”. Мне очень хотелось бы, чтобы она у Вас была, но, находясь здесь, организовать доставку книги из Москвы в Мюнхен – боюсь, мне не под силу. Если все же она когда-нибудь попадет к Вам, дорогая Майя, в руки, – припомните, что я очень хотел Вам ее подарить. Почти уверен, что она Вам понравилась бы».

А я же учительница бывшая. И понимаю, что без этих книжек учителю литературы никак нельзя. На самом-то деле никому нельзя. Но учителю особенно.

Без «Литератора Писарева», без «Железного бульвара», без «всего Гедройца» и «всего Лурье».

Ведь сам же когда-то писал в рецензии на «Empire V» Виктора Пелевина: «…книги, ублажающие человеческий ум, изменяют мир (если изменяют) медленно и незаметно. И каждый писатель мечтает сочинить такую, которая что-нибудь сделала бы с человеческим сердцем».

Именно это у Самуила Ароновича и получилось. Что-то сделать с человеческим сердцем. (Знаю: не только с моим.) И надеюсь, пусть даже «медленно и незаметно», то, что он писал – и как писал! – обязательно изменит мир. К лучшему, к лучшему…

И вот с этим знанием и с этими книжками, хоть, наверное, странно это звучит, я мечтаю вернуться в российскую школу.

И может быть, я начала бы свой первый урок с таких слов С. А. Сказаны они были в рецензии на книжку А. А. Зимина «Слово о полку Игореве». Но тут дело не в конкретной книге; верю, что ученики бы мои поняли… «…Запрета больше нет. Эта книга разрешает каждому думать, как он хочет. Про все на свете. А также показывает любому желающему, какое это наслаждение, сколько в нем горечи».

Впрочем, процитированные строчки как нельзя лучше относятся к текстам самого Лурье. Именно так – думать про все на свете, как хочешь. Вот таким образом пытаешься жить, если ты читал книги Самуила Ароновича.

А уж старшеклассникам моим любимым как бы это пригодилось. Жить творчески, свободно, не оглядываясь на авторитеты. И главное – думать, анализировать, вникать; за внешним проявлением жизни видеть ее подлинный, настоящий смысл.

Я даже не исключаю, что мои ученики стали бы просто лучше, научившись чужую жизнь воспринимать как не чужую и ощущать трагедию этой жизни и трагедию ухода… (Трудно представить, что можно переживать или заплакать, прочитав, назовем это «литературоведческое эссе», но – вот вам доказательства – совсем вроде бы простые, сухие, кажется, что лишенные эмоций, а на самом деле очень страшные строчки о судьбе поэта, загубленного в тридцатые годы прошлого века: «Ответсек Союза писателей переслал под грифом “совершенно секретно” отзыв Павленко наркому внутренних дел и попросил “помочь решить этот вопрос об О. Мандельштаме”. Тот помог – и 27 декабря того же года поэт умер в пересыльном лагере “Вторая речка” под Владивостоком».)

Не могли бы мои школьники, с которыми я когда-то говорила о стихах Мандельштама, не почувствовать всю горечь, всю несправедливость, всю безнадежность и все равно высочайшую подлинность этой жизни, особенно когда прочитали бы дальше: «Вроде сломали, заморочили, свели с ума – совсем советский сделался человек… А погиб из-за строчки настоящей – пал смертью поэтов. Потому что чувство стиля совпадает с чувством чести».

И я не сомневаюсь, что задумались бы над словами Лурье-Гедройца о пусть даже совсем неизвестной им книге «Бесконечно малая» Виктории Каменской: «Отлично переводила чехов, словаков и вообще всю жизнь самозабвенно сеяла разумное и доброе. И даже вечное, если считать непреходящими такие вещи, как отвращение к насилию и вранью, верность идеалам и друзьям и талант узнавать прекрасное по счастью им доставляемому».

Так невзначай – определение прекрасного. Просто оно, оказывается, должно доставлять счастье.

А я-то раньше все безуспешно придумывала, как объяснить своим ученикам про такое… эфемерное…

И может быть, они научились бы радоваться просто появлению хорошей книги. Быть от этого счастливее. Как когда-то Гедройц на своем-то Божьем острове…

«Потому что – да! Ура!.. Вышел из печати последний том первого настоящего Собрания сочинений Корнея Чуковского. Через пятнадцать лет после его смерти – но все равно! Тиражом не указанным – и так ясно, что практически никаким, – но все равно! И даже наплевать, что читать его стало некому. Все равно: литература торжествует».

Вот-вот… Торжествует. А жизнь – не всегда. И горло перехватывает, когда читаешь строчки Лурье-Гедройца о книге Лосева, посвященной Иосифу Бродскому: «Однако история литературы еще не завладела Бродским безраздельно. В этой книге прозрачны только его тексты. Сам же он реален настолько, что последнюю главу не хочется читать».

Точно такое же ощущение. Не хочется знать ни про далекую Калифорнию, ни про то, что уже ничего не напишет…

Впрочем, иногда кажется, что он пишет прямо сейчас. Так, вроде бы мимоходом, оброняя очень важные вещи. Например, еще в 2003 году (кажется, что про отключение тепла в Петербурге): «Что ж! Раскалим кирпич, запалим свечу и, пока телевизор, обесточенный, не лжет, будем читать Некрасова».

Тут ведь не только про телевизор… (Впрочем, про него тоже важно. Убийственная, исчерпывающая характеристика – реально в трех словах: существительное, причастие, глагол.) Но здесь ведь еще и про то, что спасение от лжи и безнадежности – в той самой литературе. В тех, кого Самуил Лурье пытался извлечь из небытия. Кого-то из небытия забвения. Как Дельвига, Полевого, Писарева… Или из небытия формального – когда вроде бы известные имена покрывались патиной набивших оскомину литературоведческих клише: «…я в самом деле сильно переживал и переживаю до сих пор некоторую жалость к мертвым, ощущение несправедливости смерти, причем не только физической, а вот когда текст, ради которого жил человек, – текст, которым он стал, – обессмысливают благоговением, тупой юбилейной почтительностью – вот это ужасно обидно». Не просто переживал, а писал о них так, что получались совсем другие – Шекспир, Достоевский, Толстой, Сервантес, Мериме, и – даже Пушкин… Как новенький!

Для Лурье, может быть, это было важнее всего. Не дать уйти в холодную воронку небытия тем, благодаря которым «культуре еще как будто не конец. Тикает, оказывается, как под грудой мусора – часы». Ну конечно же! Ведь «существовали, понимаете ли, такие люди (на них держался мир, не только литературный) – с таким устройством легких: вдыхали, как все вокруг, смесь ядовитых веществ, но выдыхали кислород».

Он и сам был такой. Действительно, как озоном дышишь, когда читаешь Лурье. Иногда голова кружится, поскольку привык уже к глухим намекам, компромиссам, некой несфокусированности. А у Лурье – так, как есть на самом деле. Иногда жестко, иногда желчно, иногда обидно… Но всегда – честно. Поэтому, наверное, и был в жюри премии имени Андрея Сахарова «Журналистика как поступок». Это про него. Книги его – поступки. Коротенькие тексты – поступки. Лекции – поступки. Поэтому и не страшно было, когда он был. Потому что хоть и смотрел на жизнь трагично, а делал ее все-таки светлее…