Николай Коняев – Рассказы о землепроходцах (страница 22)
Шпанберга не любили, и, не сговариваясь, дружно закивали все на слова Эзельберга.
— Именно так! — торжествующе проговорил де ля Кройер. — Шпанберг еще отвечать будет перед Сенатом за свой обман.
На этом и кончился совет.
Беринг не проронил ни слова, пока он длился.
Отпустив офицеров, он с трудом нащупал рукою кресло и опустился в него.
Еще накануне совета началось в нем это... Словно бы он оглянулся назад и увидел все пространство, все годы, что остались позади. Чем были заполнены эти бесконечные версты и дни?
Гибли, срываясь с каменистых круч, якутские лошади... Гибли, надрываясь от непосильной работы, люди... Гибли, вмерзая во льды, суда...
И все время, пока длился совет, Беринг так отчетливо слышал и стоны людей, и смертельное, разносящееся долгим эхом ржание лошадей, и треск корабельных обшивок, что сквозь эту сумятицу звуков с трудом доносились до него голоса офицеров, так дружно ругавших Шпанберга.
Но вот офицеры ушли, и шум стал совсем нестерпим, железным обручем сдавил голову, как вчера, когда доложили ему, что сошел с ума возвращавшийся в Сибирь матрос, которого отправляли в Петербург с донесением.
Тогда-то и обрушились на него голоса всех погибших под его, Беринга, началом людей. И сейчас заполняли эти голоса каюту, требуя ответа, как требовал его несколько минут назад живой Чириков.
И, морщась от боли, Беринг понимал, что должен ответить, но что он мог ответить? Сказать, что он, облеченный здесь верховной властью командор, бессилен так же, как самый младший матрос? Ответить, что он не имеет ни права, ни власти изменить хотя бы и запятую в данной ему инструкции? Признаться, что он, отвечающий за благополучный исход плавания, менее всех способен противиться ясной бессмысленности совершившегося?
Нет... Не было слов, которыми можно было бы объяснить это. Не было их ни в датском, ни в русском языке...
4 июня 1741 года корабли вышли в море на поиски земли де Гама. Через неделю суда достигли сорок седьмого градуса северной широты, где начиналась на карте Делиля неизвестная земля. 12 июня пересекли следующую параллель — земли не было.
Беринг старался не выходить из своей каюты. Возмущение царило на кораблях.
«Кровь закипает во мне всякий раз, когда я вспоминаю о бессовестном обмане, в который мы были введены этой неверной картой, — напишет впоследствии Свен Ваксель. — В результате чего рисковали жизнью и добрым именем. По вине этой карты почти половина нашей команды погибла напрасной смертью».
В середине июня, потеряв лучшие недели на поиски мифической земли, корабли повернули на северо-восток.
Уже давно, очень давно тяготился Чириков командованием Беринга. И вот — сама судьба развела их.
Через несколько дней море окуталось туманом, и в этом тумане корабли разошлись.
Три дня оба судна искали друг друга, как свидетельствуют записи в судовых журналах, а на четвертый день Чириков приказал ложиться на курс.
«Среда 15 дня июля с полудни. Ветер брамселевой, погода облачна с туманом и мокротою; парусы имели фор-марсель с одним рифом и грот-марсель... Ветер мал, погода облачна... В исходе часа, сделав дрейф, бросали лот и ста саженями земли не достали. В два часа увидели землю Американскую. Ветер марселевой легкой, погода облачна, воздух чист».
Чириков не знал, что в этот же день к берегам Аляски подошло и судно Беринга.
Туман продолжал мучить Беринга.
Еще со времени первого плавания возникло в нем это мучительное ощущение бессилия. Туман заволакивал очертания берегов, в тумане проходило судно мимо островов и земель. Теперь туман был страшнее. Потерялся в тумане со своим судном Чириков. Медленно заглохли звуки колокола на «Святом Павле». Лишь шумела за бортом вода да скрипели снасти... Туманом заволакивало и сознание. Размывались очертания датского городка, в смертном тумане скрывались дома, ратуша, кирпичная кирха.
Когда подошли к Американскому континенту, Беринг уже не вставал.
По-прежнему заволакивало туманом берега и невозможно было подойти к земле. В тумане пропадали шлюпки с людьми и уже не возвращались назад. Только десять часов пробыл на американской земле натуралист Стеллер, сопровождаемый казаком Фомой Лепехиным.
Туман окутывал и сознание больного Беринга. Порою в бреду ему казалось, что и сам он — корабль, заблудившийся в тумане среди бесконечного моря чужой страны, моря, из которого уже не вернуться ему к родному берегу.
Беринг метался в бреду, а Свен Ваксель не способен был заменить его. Вопреки всему здравому смыслу, и сейчас, возле американского берега, продолжал он вести корабль, руководствуясь картой Делиля.
«Мы намеревались, — писал Свен Ваксель, — следовать вдоль берега, и только тут с полной ясностью поняли жестокий обман, жертвой которого сделались, пользуясь уже упомянутой ранее неверной картой. На обратном пути нам встретились громадные трудности, ибо как только мы намеревались направить курс для дальнейшего продолжения путешествия, в полной уверенности, что не придется опасаться каких-либо препятствий, так всякий раз вахтенный докладывал о том, что впереди по обе стороны видна земля...»
Конец июля и август «Святой Петр» лавировал в лабиринте островов. Цинга уже свирепствовала на корабле. В конце августа она взяла первую жертву — матроса Шумагина. Его именем и назвали эти острова.
Подходя к описанию самой трагической страницы Камчатской экспедиции, снова и снова задумываешься над загадкой, которую столько веков таит в себе судьба Беринга. Кто он был, этот человек, очертивший восточные границы державы? В каком духовном озарении сумел постигнуть их этот медлительный, грузный датчанин?
И вообще: кто он?
Легко упрекать Беринга, легко находить просчеты в его деятельности, но не слишком ли обманчива сама эта легкость? Не есть ли и сама она свидетельство высокого величия души этого человека — человека, не заботившегося, кажется, ни о чем: ни о посмертной славе, ни даже о справедливом суждении потомства.
А может быть, все намного проще? Может быть, уже не оставалось на это сил, ибо все они, все силы души, ума и тела, были отданы исполнению порученного ему дела — дела, которое невозможно было совершить, но которое было совершено им, доведено до конца, хотя для этого и потребовалось заплатить своей жизнью.
В сентябре смертельно больной Беринг все же поднялся с постели и вывел корабль из лабиринта островов в океан. Судно взяло курс назад, на Камчатку.
Мучительным и трудным было обратное плавание.
Непогода и штормы трепали судно, запасы провианта таяли, многие члены команды уже не могли встать из-за цинги.
Болезнь сделала Беринга суеверным.
10 октября во время особенно мучительного шторма он приказал сделать складчину. Русские скидывались на строительство церкви Петра и Павла, лютеране — на строительство кирхи в Выборге. Только это богоугодное дело, как считали моряки, помогло справиться с ненастьем. Но 24 октября палубу покрыл первый снег, а судно все еще находилось в открытом море.
4 ноября 1741 года утром со «Святого Петра» увидели землю. Измученным морякам показалось, что в проступающем из тумана береге они узнают силуэты Авачинской бухты.
Насмешливый Стеллер, злой на моряков из-за того, что они только несколько часов позволили ему побыть на американском берегу, оставил свидетельство безумия, охватившего обрадованных офицеров. Офицеры хвастливо говорили, что «тысячи мореплавателей не смогли бы выдти с такой точностью к цели».
Через несколько дней проглянуло солнце, и ошибка выяснилась.
«Святой Петр» находился на несколько градусов севернее заветной бухты. Но было уже поздно. Штормом разбило судно.
И все равно не сразу осознали мореплаватели трагизм ситуации, продолжали верить, что судно дошло до Камчатки.
По суше надеялись они добраться до человеческого жилья.
И вначале, кажется, один только Стеллер заподозрил неладное. Слишком много зверья населяло этот — увы! — необитаемый остров.
Смерть Беринга
Стены ямы не укрепили, и песок стекал на грузное тело командора.
К вечеру, когда в землянку заполз Свен Ваксель, чтобы доложить о дневной работе, он увидел полузасыпанного песком Беринга.
— Я прикажу, чтобы отрыли вас... — сказал Ваксель.
— Не надо... — остановил его Беринг. — Так теплее...
Беринг уже не ждал избавления.
— Земля... — прошептал он почерневшими от цинги губами. — Всюду земля...
Свен Ваксель, не разобрав этих слов, нагнулся над командором, пытаясь понять, о чем говорит он. Но Беринг снова погрузился в беспамятство. Путая русские и датские слова, бормотал он про какую-то землю, про родину, а сам все подгребал и подгребал к себе песок, словно бы хотел целиком зарыться в эту землю.
Что-то жуткое было в этом стремлении еще живого человека уйти в землю.
Зажимая рукою рот, чтобы не вскрикнуть, выбрался Свен Ваксель наружу.
Еще не стемнело.
Отвесные скалы нависали над кипящим бурунами морем. На рифах, обдаваемых брызгами волн, серели мешковатые сивучи. Море было хмурым. Дика была и простирающаяся вокруг земля. Мрачно громоздились на берегу обломки разбитого бота. Вверху, на скалах, шумели птичьи базары. Берег просто кишел всякой живностью, и уже потому только тоскливо становилось лейтенанту. Никогда, никогда не ступала здесь нога человека.