Николай Коняев – Рассказы о землепроходцах (страница 21)
Этим решением, по сути дела, Беринг из руководителя всей экспедиции превращался в командира лишь одного ее отряда, да к тому же целиком зависящего от сибирских властей. Собрать в Охотске достаточное количество провианта пока так и не удалось.
Напрасно приводил Беринг вполне здравые, как ему казалось, доводы. Петербург был неумолим.
«Под опасением тягчайшего за пренебрежение указов и нерадение о пользе государственной ответа и истязаний» зимой 1737 года Беринг принужден был спешно расстаться с семьей. Загрузив десять возов с имуществом, Анна Матвеевна вместе с детьми отправилась в Иркутск, а оттуда — в Европу.
В Тобольске сибирские чиновники по указанию Сената осмотрели багаж Анны Матвеевны. Жена командора вывозила из Сибири такое количество мехов, что местные власти вынуждены были его опечатать. Против Анны Матвеевны возбудили дело.
Берингу трудно далось расставание с семьей. Он был уже немолод и сейчас как-то сразу одряхлел... Не радовали и дела.
«Ежели и впредь жалованье будет присылаться с таким же опозданием, как и ныне, — писал Беринг в Адмиралтейство, — то всемерно и на море выттить будет не с кем».
Охотск к этому времени окончательно распался на два враждующих лагеря. От Скорнякова-Писарева люди бежали к Берингу, от Беринга — к Скорнякову-Писареву, как будто шла война. Не радовали и отношения со Шпанбергом. Он уже полностью отделился от экспедиции, забирая на свои корабли лучший провиант, лучшее снаряжение.
«Я же за моей дряхлостью... — писал Беринг, с трудом выводя буквы, — и, почитай, непрестанною болезнью таких тяжких трудов и беспокойств более снесть не могу. К тому же я тридцать семь лет в службе нахожуся и в состояние не пришел, чтобы на одном месте для себя и фамилии своей дом иметь мой и яко кочующий человек живу».
Иногда Беринг отрывался от письма, поднимал тяжелую голову. В мутном зеркале отражалось одутловатое, с двойным подбородком лицо, усталые, запавшие глаза.
Беринг не знал, что в то время, когда он писал из Охотска свое жалобное прошение, в Петербурге решалась судьба всей экспедиции. Был даже подготовлен указ Анны Иоанновны о прекращении всех работ и отзыве офицеров и матросов в Петербург.
Беринг не знал этого. Но это знаем мы, живущие сейчас. Перелистывая страницы указов и отчетов, снова и снова ловишь себя на мысли, что вся эта экспедиция была устроена «наоборот» и многое совершалось в ней не в соответствии с замыслами и желаниями тех или иных людей, а вопреки им. Вот и Скорняков-Писарев, мечтавший о том, чтобы сорвать экспедицию, вопреки своему желанию только активизировал ее деятельность.
Впрочем, могло ли и быть иначе? Страшное десятилетие бироновщины деморализовало всех, кто хоть сколько-нибудь был причастен к управлению страной.
Вспомните, что именно в эти годы, после блестящих побед в долгой и трудной войне с Турцией, стоившей России ста тысяч солдатских жизней, заключили Белградский мир 1739 года.
«Россия не раз заключала тяжелые мирные договоры, — писал историк В. С. Ключевский, — но такого постыдного смешного договора, как Белградский 1739 г[ода], ей заключать еще не доводилось и авось не доведется...»
Что ж тогда говорить об экспедиции? По сути дела лишенная руководства, она должна была бы развалиться и заглохнуть сама по себе, но — чудо! — она продолжала свою деятельность, вопреки всему.
И были свои праздники в безрадостной, невеселой жизни Охотска. Летом 1738 года удалось наконец-то собрать все необходимое для японского плавания, и корабли под командой Шпанберга ушли к берегам Японии.
Радовались в Охотске и рапорту Дмитрия Овцына из Енисейска. Дубель-шлюпка «Тобол» пробилась сквозь льды и прошла из Оби в Енисей.
Свой рапорт Овцын написал в декабре 1737 года, а в Охотске его получили только спустя полгода. Беринг радовался за бесстрашного лейтенанта. Он не знал, что бесстрашный Овцын уже арестован...
Среди полярной ночи, в северных снегах разыгралась эта, кажется, из старинной итальянской хроники заимствованная история. Молодой лейтенант пылко влюбился в ссыльную аристократку — дочь князя А. Г. Долгорукого, которая была обручена с Петром II и должна была стать русской императрицей.
Времена были тревожные. Во время ссоры Овцына с местным чиновником прозвучало магическое: «Слово и дело!» — и лейтенант был арестован.
Его разжаловали в матросы и отправили в Охотск. Среди бескрайних просторов океана, а потом и на зимовке на острове после кораблекрушения предстояло вспоминать пылкому Овцыну об этой роковой любви.
Получив рапорт Овцына, Беринг еще не знал, что скоро увидит он и самого героя, разжалованного в матросы. Пока он радовался за него. Но редкими были и эти радости.
Война со Скорняковым-Писаревым сводила на нет все усилия. Тщетно пытался Беринг примириться с ним, его не понимали даже близкие люди.
«Ты сам знаешь больше моего, каков Писарев! — говорил Беринг лейтенанту Михаилу Плаутину, пришедшему с жалобой на Скорнякова-Писарева: тот пытался захватить лейтенанта и посадить в кутузку.— Лучше, кажется, бешеная собака. Увидишь ее, то отойди, не тронь».
Изумленно смотрел на командора молодой лейтенант, и Беринг, видя, что его слова не доходят до собеседника, начал сердиться.
«Ты упрямишься, — сердито говорил он. — А сам кругом виноват и спесивишься, надеясь, что ты офицер и нельзя тебя штрафовать... Не знаю, в каких ты слабых командах служил, что столько упрям. Опомнись и побереги себя, если жаль голову. Никто своего счастья не знает. Может быть, ты будешь адмирал, как ныне произошел Николай Федорович Головин, а прежде сего он, между прочим, был у меня в команде подпоручиком».
Беринг замолчал.
Плаутину показалось, что он даже и задремал.
Он кашлянул.
Беринг медленно поднял тяжелую голову.
«Ты еще здесь? — спросил он. — А, ну да... Иди, иди с богом...»
Лейтенант Плаутин, оставивший воспоминания об этом разговоре, вышел от командора подавленный и растерянный. Тягостное чувство осталось в нем. Он не понимал, как можно плыть в неведомое море под командой этого человека.
Но не понимал он и того, что Беринг делал все возможное ради будущей экспедиции. Ради этого и жертвовал он всем. Собственной гордостью. Уважением подчиненных.
Как никто другой понимал он, на каком тонком волоске висел сейчас все.
Путь
На «Святом Петре» плыли Беринг, Свен Ваксель, Эзельберг, натуралист Стеллер и адъютант Беринга матрос Овцын. «Святой Павел» принял под свою команду Чириков. С ним шли Чихачев, Елагин и Плаутин.
«Пакетбот Святого апостола Петра вооружен и к походу в кампанию ныне обстоит во всякой готовности, в которой погружено: балласт шестьсот пуд, воды сто бочек, дров шестнадцать сажен, провианта всякого на полшеста месяца. Всего грузу во оной положено с артилерным и шхипорским припасами пять тысяч девятьсот пуд... комплект служителей всех чинов шестьдесят девять человек, да астроном профессор один, при нем солдат два, да слуг офицерских три человека, и того всех чинов семьдесят пять человек».
Накануне отплытия состоялся большой совет. Отправляясь на совет, Чириков невесело сказал Плаутину: «В первое плавание в тысяча семьсот двадцать восьмом году мы собирались три года. В нынешнее — семь лет. Правда, и судов вдвое больше против прежнего построено...»
Невесело прозвучала эта шутка, однако Чириков и не догадывался, что еще ждет всех их.
Прикомандированный к экспедиции де ля Кройер, выдававший себя за профессора астрономии, с трудом, как в этом успели убедиться все за долгие годы подготовки плавания, разбирал грамоту, однако это нисколько не смущало его.
— Мой брат, член Академии наук господин Жозеф Делиль, составил сию карту в поучение и руководство вам! — важно проговорил он, разворачивая на столе чертеж. — На этой карте обозначена Большая Земля, что была устроена португальским мореплавателем Дон-Жуаном де Гама, плывшим из Китая в Мексику. Для пользы Российской державы надобно эту землю открыть вторично.
Чириков растерянно, не понимая, не ослышался ли он, оглянулся на Беринга. Только сейчас бросилось ему в глаза, как сильно сдал за последние годы командор. Он, кажется, и не слышал «профессора», дремал с полуприкрытыми глазами.
— Чушь! — Чириков резко встал. — Капитан Шпанберг в прошлом годе, совершив свой вояж к Япону, проплыл на своих кораблях прямо по вашей земле. Всем ведомо, что нашей экспедиции сухопутные плавания, не в пример морским, в обычай, но, однако же, и у нас корабли по суше не плавают.
— По инструкции, данной правительствующим Сенатом, — гася вспыхнувшие на лицах моряков улыбки, тяжело проговорил де ля Кройер, — надлежит вам в вояж идти по моему предложению, а следовательно, и руководствоваться этой картой, над составлением которой, — «профессор» важно поднял вверх палец, — трудились лучшие умы Европы во главе с мои братом.
— Но инструкция дана в тысяча семьсот тридцать третьем году! — взорвался Чириков. — А Шпанберг в прошлом годе пересек поперек вашу дегамовскую землю!
И он оглянулся на сидящих в стороне Эзельберга и Свена Вакселя, как бы призывая их поддержать его.
— Шпанберг и ошибиться мог... — уклончиво отозвался Эзельберг. — Кто его, Шпанберга знает, где он плавал все лето.