Николай Коняев – Рассказы о землепроходцах (страница 19)

Грустно помаргивая ресничками, смотрел Беринг на офицеров, этих молодых и решительных лейтенантов, которые, кажется, и не задумываются о предстоящих трудах. Вот Василий Прончищев — он поехал в экспедицию вместе со своей молодой женой Марией. Вот Дмитрий Овцын. Вот Дмитрий Лаптев... Весь небольшой зал городского магистрата заполнен людьми. Беринг оглянулся. У камина под лепным гербом Тобольска, на котором два соболя держат корону, стояли недавно принятые на русскую службу шведы — лейтенанты Свен Ваксель и Петр Ласиниус. Собрались в зале и прикомандированные к экспедиции ученые — и среди них академик Герард Миллер, который писал в «Ведомостях» о первой экспедиции.

Да, пока они вместе. Но скоро каждому предстоит заняться своим делом. Скоро расстанутся они с Овцыном. На дубель-шлюпке «Тобол» предстоит спуститься лейтенанту по Оби в море и идти к устью Енисея. Следом за Овцыном, только уже по Лене, пойдут Прончищев и Ласиниус.

Его, Беринга, роль только в том, чтобы направить отряды, а там уже все будет зависеть от этих лейтенантов, да еще от бога.

«С богом, господа! — вздохнув, проговорил Беринг, засовывая за обшлаг мундира сенатский указ. — Завтра прошу всех прибыть на освящение дубель-шлюпки „Тобол“».

И, грузно ступая, вышел из зала.

Вторая, великая экспедиция

ерясь за описание Второй Камчатской экспедиции, снова и снова удивляешься этому невиданному и в высшей степени странному предприятию. В триста шестьдесят тысяч рублей — огромную по тем временам сумму — обошлась она государству, но до сих пор исследователи спорят, пытаясь разгадать подлинные задачи ее, пытаясь дать оценку деятельности ее участников.

Все с самого начала в этой экспедиции делалось как бы вопреки ее замыслу.

В Сенате предложили считать эту экспедицию секретной, но первый же документ — инструкцию Сената об организации экспедиции пришлось переводить на немецкий язык, чтобы с инструкцией могли ознакомиться Бирон и сама императрица. Кстати, переводил инструкции академик Герард Миллер. В составе экспедиции были, кажется, представлены все западно-европейские нации. И удивительно ли, что секретные карты экспедиции попадали вначале в Париж и Лондон и только потом в Петербург. А история плавания кораблей «Святой Петр» и «Святой Павел», посланных на поиски земли да Гама, о которой мы еще будем говорить?

Перечень вопросов, связанных с ходом экспедиции, можно было бы продолжать бесконечно.

Впрочем, стоит ли удивляться?

В печальное десятилетие правления Анны Иоанновны, именуемое в истории бироновщиной, вся страна сделалась подобной кораблю, потерявшему руль. Струится за бортом вода времени, но не прослеживается смысл в этом движении. Подходя к заветному берегу, вновь поворачивает судно в открытое море, крутится над морской пучиной, бессмысленно испытывая судьбу.

Вторая Камчатская экспедиция — детище этого десятилетия. И халатность, и откровенный шпионаж, и глупость, которую легко принять за предательство, — все это в полной мере представлено в экспедиции Беринга. Но удивительно не это. Удивительно, что экспедиция оправдала себя. Впервые были нанесены на карту границы страны и континента, впервые проступила из «белых пятен» Сибирь.

А случилось это потому, что в экспедиции сошлось несовместимое. Своеволие соседствовало здесь с каторжной дисциплиной, косная тупость с гениальными озарениями, мелкая расчетливость с высокой самоотверженностью. Рядом работали честнейшие, отважные моряки и явные проходимцы; крупные ученые и столь же большие авантюристы; отчаянные искатели приключений и трезвые, расчетливые люди.

И конечно же, ничего бы не было достигнуто этой экспедицией, если бы не главный ее участник — русский народ... Матросы и солдаты, которые замерзали во льдах с Василием Прончищевым и Петром Ласиниусом, нижние чины, что гибли от цинги на кораблях Шпанберга и Беринга, — это их трудом, их жизнями были оплачены все свершения экспедиции, которую назовут историки великой. Труд и подвиг этих людей и помог Берингу стать тем Берингом, которого мы знаем.

В Якутске

ибирь становилась другой...

За годы, прошедшие после смерти Петра, количество ссыльных здесь резко увеличилось. Около двадцати тысяч человек было сослано в Сибирь только за годы правления Анны Иоанновны. Сильно изменилась сибирская жизнь и внешне. Не осталось здесь уже прежней дикости и необразованности. Никого не дивило теперь появление еще одного «немецкого» генерала. И ни к чему было теперь изображать из себя Ивана Ивановича... Но иногда Беринг ловил себя на мысли, что одновременно с рыхловатой полнотой, поглотившей его некогда крепкое тело, все, что было в нем от уроженца маленького датского городка, затерялось в пугающей бесконечности пространства, наполнившего его душу.

Беринг, действительно, обрусел, хотя и перестал креститься на православные иконы. Даже сам образ его жизни уже мало чем отличался от жизни местных вельмож.

Конечно, главная заслуга в этом принадлежала его супруге. Бойкая тридцатилетняя жена после веселой светской жизни Москвы и Петербурга отчаянно скучала в сибирской глуши и, когда Беринги наконец-то обосновались в 1734 году в Якутске, энергично пустилась наверстывать упущенное. Не проходило недели, чтобы не устраивала Анна Матвеевна катание на санях, а в летнее время прогулки на судах по Лене.

При Анне Матвеевне Беринг впервые увидели изумленные якуты не полыхание северного сияния, а расцвеченное фейерверками небо.

Между тем дела экспедиции обстояли далеко не так блестяще, и это не могло не мучить Беринга. Матросы и ссыльные, волочившие на себе канаты, якоря, пушки, все еще находились в пути. Поздней осенью они разгрузили на Илиме суда и волоком двинулись в село Усть-Кут на Лене. Измученные люди добрели туда к концу 1734 года.

А в Усть-Куте все пришлось начинать сызнова. Строили суда, бедствовали — голодали и мерзли — и только весною 1735 года по вскрывшейся реке двинулись к Якутску. Лейтенант Свен Ваксель, вспоминая подробности этого пути, писал: «Так как наши люди, в особенности из числа ссыльных, стали толпами убегать, то пришлось поставить крепкие караулы, а вдоль берегов Лены через каждые двадцать верст поставить виселицы. Это произвело  п р е к р а с н о е  (разрядка моя. — Н.К.) действие, так как с этого момента убегало уже весьма немного людей. Подготовившись таким образом к путешествию, мы в начале июня двинулись из Усть-Кута».

Мимо уставленных виселицами берегов и плыли суда в освещенный праздничными огнями фейерверков Якутск.

Не этот ли контраст и породил тот поток доносов и жалоб на Беринга, что, зародившись в эти годы, уже не иссякал до смерти командора? Жаловались на Беринга все. Жаловались местные бедолаги-чиновники, жаловались воеводы, жаловались подначальные Берингу люди. Одни возмущались фейерверками, устраиваемыми Анной Матвеевной, другие — неудержимым казнокрадством и лихоимством, царящими в экспедиции, третьи — непростительной медлительностью самого капитан-командора.

Беринг знал, что на него пишут доносы и жалобы, но — вот уж истинно российская черта! — оставался беспечным, продолжал делать то дело, которое должен был делать, несмотря ни на что. Главное дело своей жизни...

В июне 1735 года в Якутске провожали бот «Иркутск» и дубель-шлюпку «Якутск». Судам предстояло спуститься до устья Лены и там, выйдя в море, идти одному к Енисею, огибая полуостров Таймыр, другому — на восток... На борт дубель-шлюпки поднялся лейтенант Василий Прончищев со своей молодой женой. На боте отплывал Петр Ласиниус.

Заиграл оркестр. Грянули орудия. Суда медленно отделились от берега.

Помаргивая ресничками, смотрел на них Беринг. Позже — и бессонными ночами в Охотске, и перед самой смертью — будет казаться ему, что уже и тогда знал он, угадывал судьбу Прончищевых и Ласиниуса.

После ухода судов пусто стало в Якутске. Здесь остались только те, кому предстояло идти с Берингом в Охотск.

Чириков, возмущавшийся медлительностью Беринга, горько шутил, что командор не тронется из Якутска, пока не проложат в Охотск тракт, чтобы можно было проехать коляске Анны Матвеевны.

Работы по улучшению дороги велись. В 1732 году здесь работал отряд штурмана Бирева, в 1734 году — команда матроса Белова, в 1736 году — отряд капрала Уваровского. Да и сам Чириков немало потрудился над улучшением сообщения между Охотском и Якутском. По его идее и под его руководством через каждые пятнадцать верст были поставлены теплые избы, в которых могли бы отогреться зимою возчики. Все эти работы были необходимы, и Чириков, сам не раз уже доставлявший провиант в Охотск, знал и понимал это лучше других. Но понимал он и другое. Работы по улучшению дороги можно было вести бесконечно, а когда же удастся тогда пойти в плавание — совершить то главное дело, ради которого и посланы они сюда, во имя которого гибнут от голода и стужи сотни людей? Пока же складывалось странное и нелепое положение. Экспедиция съедала саму себя.

Чириков принял в Тобольске в свою команду двести солдат и более полутора тысяч ссыльных. В Верхоленске добавилось еще семьсот тридцать служивых людей. Это благодаря им делались суда, доставлялось продовольствие. В июне 1735 года в Якутск завезли около сорока тысяч пудов муки, круп и прочего провианта.