Николай Коняев – Рассказы о землепроходцах (страница 16)
А Шпанберг чувствовал себя на равной ноге с командиром. Перед отъездом он не постеснялся предложить Берингу закупить в Якутске сто пудов хлеба, которые собирался переправить с казенным грузом в Охотск и там продать вдвое дороже.
«Это же вполне коммерция, господин капитан! — уговаривал он Беринга. — Разве не должно заботиться о семье?»
7 июня 1726 года Шпанберг загрузил тридцать судов и, взяв двести человек команды, отправился в далекий путь. Беринг и Чириков оставались пока в Якутске.
По вечерам возле избы Ивана Ивановича собирались старики казаки. Каждому старику было что вспомнить, о чем рассказать «государеву человеку». Попыхивая трубочкой, Беринг сидел и слушал их россказни о крае, о странствиях. Народ в Якутске был разный.
Здесь некто Козыревский, убивший незадолго до этого Владимира Атласова — первооткрывателя Камчатки, пытался продать Берингу «подлинную» карту северо-востока Азии.
На Беринга Козыревский произвел неприятное впечатление. Что-то скользкое было в облике этого человека, легко променявшего в скором времен казачий кафтан на монашескую рясу, чтобы скрыться от возмездия.
Приобрести карту Беринг отказался, и Козыревскй понес ее Чирикову.
В Охотск Беринг двинулся только осенью. Шел он с небольшим отрядом, налегке. Основные припасы и снаряжение в Охотск уже привез, должно быть, Шпанберг.
Извилистые тропинки то ныряли в лес, уже тронутый скоротечным пожаром осени, то тянулись сквозь болота, в которых вязли по брюхо крепкие якутские лошади.
Через месяц лошади начали шататься и падать. Они срывались с каменистых вершин, и предсмертное ржание их долгим эхом бродило среди увалов.
Но уже близок, близок был конец пути...
В конце октября путники услышали глухой рев, а еще несколько верст пути — и распахнулась даль. Беринг увидел громоздящиеся друг на друга, круто обрывающиеся в море утесы.
Охотский острог был мал. Старая часовня, несколько десяток изб да еще темнеющий на берегу остов заложенного корабля.
Безмерная тяжесть бесконечного пространства, оставшегося за спиной, навалилась на Беринга, когда узнал он, что о Шпанберге в Охотске ничего не слышали.
Стало тяжело дышать. Все здесь было невыносимо огромным: и небо, и океан, и земля... Среди этого гигантского пространства затерялся где-то и отряд Шпанберга.
Наступала зима. Жестокие ветры дули с открытого моря, заносили снегом избы острожка.
6 января прибыл наконец в Охотск Мартын Шпанберг. Вместо двухсот человек его сопровождало всего двое да еще отощавшая черная собака.
Беринг и не пытался скрыть своего гнева. Неудача Шпанберга грозила обернуться гибелью всей экспедиции. Однако Шпанберг повернул разговор так, что получалось, будто Беринг разгневан из-за тех своих ста пудов хлеба, которые погибли в пути, и, когда Беринг понял, что именно так лейтенант и расценивает его реакцию, он просто махнул рукой и отошел от лейтенанта.
«Материалов ничего не привезли... — тоскливо писал Беринг в тот вечер в рапорте Адмиралтейств-коллегии. — Понеже, идучи путем, оголодала вся команда, и от такого голоду ели лошадиное мертвое мясо, сумы сыромятные и всякие сырые кожи, платья и обувь кожаные, а материалы оставили все по дороге в 4 местах, понеже по оному пути вблизости жителей никаких не имеется».
Долго еще маленькими группками, а то и поодиночке подходили к Охотскому острогу обмороженные и изголодавшиеся матросы и плотники из отряда Шпанберга. Всю зиму пытался Беринг собрать разбросанную по тайге корабельную снасть, якоря, пушки. Всю зиму голодали в Охотске, пока в начале июля Чириков не доставил из Якутска новой партии провианта.
Он рассказал, что в Якутске бушует сейчас эпидемия кори, завезенная, как пишет в своих жалобах воевода Полуектов, экспедицией.
С прибытием отряда Чирикова начали оживать люди в остроге. Возобновились работы.
По вечерам у костров, разведенных на морском берегу, грустные и тягучие, снова зазвучали песни.
В один из таких вечеров Беринг увидел, как начали сгружать матросы во дворе его дома мешки с хлебом.
— Что это?! — гневно спросил Беринг у вошедшего в избу Шпанберга.
— Коммерция, господин капитан! Коммерция... — не смутившись, ответил Шпанберг. — Просто выяснилось, что я потопил казенный хлеб, а ваш — это по мешкам видно — ваш хлеб Чириков доставил в сохранности.
И, упреждая гнев капитана, заговорил снова о трудной жизни датчан в России, о том, что они в отличие от таких, как Чириков, не имеют поместий и должны жить только на жалованье.
«А у нас ведь тоже семьи, капитан! — говорил он. — Нам ведь тоже нужно выводить в люди своих детей!»
И снова не сумел Беринг оборвать своего земляка. Грустно помаргивая, смотрел он, как загружают матросы его амбар с хлебом.
Узнав об этой истории, Чириков только презрительно сощурился.
«Всем им, — сказал он, — одна цена».
На этом пока и закончился хлебный инцидент.
Беринг и догадываться не мог, как дорого обойдется ему услуга Шпанберга.
В августе 1727 года, через два с половиной года после царского указа, вышли в море. Впрочем, и теперь плыли только до Камчатки.
Хотя судно и назвали «Фортуной», но Беринг не решился идти в обход полуострова, и, сгрузив с кораблей снаряжение, отправились пешим путем до Нижне-Камчатского острога.
На Камчатке
Беринг тоже прошел через эту школу.
Еще в Иркутске понял он, во главе сколь сложного предприятия поставила его воля умершего императора, и еще тогда задумался, посилен ли для него взваленный на плечи груз. Но никто и не спрашивал его: по силам ли ему порученное? Беринг должен был исполнять приказ и только смерть могла сейчас принять у него отставку.
И не напрасно, как думал Чириков, терял Беринг время в Якутске. Рассказы местных жителей, стариков, знавших Дежнева, Атласова, Хабарова, будили в Беринге те смутные юношеские мечты о дальних, непознанных краях, которые жили когда-то в нем и от которых уже успел отвыкнуть Беринг за долгие годы исправной, но скучной службы.
На Камчатке Беринг словно бы помолодел.
«Желание моей молодости — путешествовать — исполнилось, — пишет он в письме родственникам. — Я совершал рекогнсцировки по морю, попадая иногда к язычникам, которые никогда раньше не видели ни одного европейца, а также в места, где не произрастал хлеб и не было никакого скота, кроме диких птиц и северных оленей... достаточно ручных, чтобы на них ездить верхом вместо лошадей. Рыба является здесь основной пищей как для собак, так и для людей».
Камчатка ошеломила Беринга. Все здесь было странно и непривычно для глаза. И младенцы, которых хоронили в дуплах деревьев, и шатающиеся под ветром балаганы — летние жилища камчадалов, — установленные на высоких сваях, и сами жители, одетые в оленьи, рыбьи и птичьи шкуры, и обычаи их.
Стеллер, побывавший на Камчатке уже в составе второй экспедиции Беринга, так описал ительменов:
«Ительмены не питают никаких надежд на будущее, а живут только настоящим. Самая незначительная угроза или брань могут довести их до отчаяния... Склонность к самоубийству у них настолько сильна, что иногда они убивают себя только из-за того, что стали стары, немощны и непригодны к жизни. В 1737 г[оду] один ительмен уговорил своего сына повесить его на балагане... Сын исполнил его просьбу, но ремень лопнул; старик упал и стал ругать сына за неловкость...»
Больные здесь, чтобы не страдать излишне, просили сородичей выкинуть их на съедение собакам. И позором считалось, когда пожелание их не исполнялось.
С изумлением наблюдал Беринг камчатскую жизнь: таких обычаев и нравов он еще нигде не видел.
И снова страстно, так же как и в годы молодости, манила его вперед непознанная даль.
За зиму перевезли на собачьих упряжках снаряжение, снасти и припасы на другой берег полуострова, а к лету уже был выстроен и новый корабль.
Имя ему дали «Святой Гавриил»...
Плавание
Наполнены водою из верховых болот дубовые бочки, загружен в трюмы провиант.
14 июня 1728 года, «подняв якорь, пошли с божьей помощью из устья реки Камчатки» к океану...
Свежий ветер надувает паруса, и зеленоватые волны хлещут в борта, обдавая лица людей солеными брызгами. В путь!
Судно двигалось в точном соответствии с инструкцией, данной Петром. Вдоль берега шли на север.