Николай Колосов – Воспоминания комиссара-танкиста (страница 35)
Действительно, подготовка к переходу от активной обороны к наступлению проводилась в то время довольно широко. Разрабатывались планы, подтягивались свежие войска. Командование фронтом с большим вниманием относилось к защитникам Наревского плацдарма, нам нередко доводилось встречаться с руководством фронта. В этой связи, правда, вспоминается довольно неприятный инцидент, в результате которого я увидел, что наш комкор является человеком излишне резким и вспыльчивым.
На совещании у маршала К.К. Рокоссовского генерал А.Ф. Попов вдруг заявил, что в организации обороны 65-й армии имеются некие серьезные просчеты. Дело действительно было так, Алексей Федорович подтвердил это примерами. Потом, обратившись непосредственно к командарму, он вдруг стал очень резко упрекать генерала П.И. Батова за эти упущения. Тот опешил, смутился, даже не знал, что тут отвечать. Дело было даже не в том, что Павел Иванович был старше Попова по должности, был известен как активный участник боев в Испании, не раз отличился в нынешней войне, был Героем Советского Союза, известным военачальником. Нет, просто даже переход на крик, чуть ли не на личные оскорбления – это не тот стиль работы, который уместен в войсках. Рокоссовский не сразу и с большим трудом сумел успокоить разбушевавшегося генерала. И куда тут только делась его пресловутая боязнь начальства?
Все же по своей природе Алексей Федорович был человеком незлобивым, справедливым и честным. Взяв себя в руки, он тут же извинился перед генерал-лейтенантом Батовым, перед присутствующими. Потом, когда мы возвращались к себе, он негромко, чтобы не слышал водитель, попросил меня довольно смущенно:
– Николай, будь другом! Знаю, грех за мной водится – горяч! Так что, если заведусь с пол-оборота – не стесняйся, хватай меня за руку, заставь замолчать. Я не обижусь. Ладно? Обещаешь?
– Обещаю! – ответил я.
Действительно, в подобных критических ситуациях мне удавалось довольно быстро комкора успокаивать.
Помню, как несколько позже, уже в Восточной Пруссии, корпусу нужно было переправиться по мосту через небольшую реку. Войска, наступавшие впереди, встретили упорную оборону противника, было решено ввести в дело танки. Подъезжая к мосту, я уже издали услышал какие-то страшные словоизлияния. Приказал водителю ехать быстрее, и мы, обойдя медленно двигавшиеся боевые машины, поехали по обочине. У самой переправы я увидел, что Попов, ругаясь, теснит массивной своей фигурой какого-то растерявшегося пехотного генерала. Неподалеку стоял большой легковой автомобиль. Я тут же бросился к спорщикам, буквально встал между ними, оттеснил комкора и, недолго думая, строго на него прикрикнул:
– Это еще что такое?! Прекрати немедленно!
– Товарищ генерал, товарищ генерал! – обрадованно зачастил, обращаясь ко мне, командир стрелкового корпуса. – Я тут совершенно не виноват, это все вот этот генерал…
– Я не генерал, а полковник, – уточнил я растерянному комкору, введенному в заблуждение моей американской курткой без погон, щегольской папахой и бесцеремонным обращением с генерал-лейтенантом. – Вы уж простите моего командира, с ним такое порой бывает.
Потом я вновь обернулся к Попову:
– Что же ты, милый мой, так же нельзя с людьми-то разговаривать…
Алексей Федорович виновато вздыхал и смотрел в землю.
Оказалось, причина конфликта была в сущем пустяке. Когда колонна проходила через мост, появилась машина того командира корпуса, и ребята наши ее, конечно, пропустили. На беду, рядом оказался Попов. Он нахмурился, но молчал, как вдруг случайно распахнулась дверца накренившейся машины, и Алексей Федорович увидел на заднем сиденье походную кровать. Это его почему-то взорвало.
– Вот, тут танки переправляются, в бой идут, а ты со своими кроватями лезешь!
И пошло-поехало…
Однако, несмотря на этот свой недостаток, который он сам сознавал и тяжело переживал, генерал Попов был замечательным, честным человеком, отличным командиром, очень любимым солдатами и офицерами. Но вот имел он в характере такую шероховатость. Надо отдать Алексею Федоровичу должное: уж если рубил сплеча, то ни с чинами, ни с заслугами не считался. Не из тех был, кто лишь с младшими крут, а начальству все прощает. Нет, если Попов считал, что кто-то не прав, – все начистоту выкладывал.
В боях на Наревском плацдарме мы понесли немалые потери. Возникла необходимость доукомплектования, подготовки техники и личного состава к грядущему наступлению. Вот почему в конце ноября части корпуса были выведены в польский город Венгрув для доукомплектования. Началась усиленная боевая учеба, подготовка к последнему броску. Все были уверены: наступающий год станет победным.
Так проходил для меня тот сложный период, который именуется «вхождением в должность». Конечно, нелегко было, тем более что и в академии, и в управлении мне приходилось решать задачи, коренным образом отличные от нынешних.
Глава 9. Котел в Восточной Пруссии
За полтора месяца доукомплектования полки и бригады корпуса всесторонне подготовились к предстоящим боям. Соединение теперь вошло в состав 2-го Белорусского фронта, а сам этот фронт принял наш прежний командующий – маршал К.К. Рокоссовский. Безусловно, порадовались…
Нас сориентировали, что войскам фронта предстояло окружить Восточнопрусскую группировку гитлеровцев. Беседуя с личным составом, политработники говорили о том, какую роль играла Восточная Пруссия в гитлеровском государстве, во всей истории Германии. Еще в стародавние времена именно отсюда германские агрессоры не раз начинали захватнические войны против славян, против нашей Родины. Юнкерский прусский дух лежал в основе идеологии нацизма, определял ее человеконенавистническую сущность… Сейчас, когда Красная армия наносила чувствительные удары по врагу, освободила ряд временно оккупированных территорий, Восточная Пруссия стала основной продовольственной базой рейха, важнейшим военно-промышленным районом. К тому же здесь томились в многочисленных концентрационных лагерях наши советские люди. Мы должны были принести им свободу.
Ближайшей задачей войск фронта было окружить и уничтожить группировку немцев, не дать ей выйти во фланг войскам соседнего 1-го Белорусского фронта маршала Г.К. Жукова, наступающего на Берлин.
Мы, как 1-й гвардейский Донской танковый корпус генерала М.Ф. Панова и 8-й механизированный корпус генерала А.Н. Фирсовича, должны были вступить в бой после прорыва главной полосы обороны противника. Прорывали ее общевойсковые соединения, а танковым и механизированным корпусам предстояло действовать на Наревском плацдарме, теперь – севернее Пултуска. Известие это воодушевило каждого. Идти в прорыв – значит быть самостоятельными, решать все своими силами, не рассчитывая на то, что кто-то приедет, кто-то поможет. Ну а в итоге – либо лавры победителя, либо – полнота ответственности за поражение. Конечно, в большей степени рассчитывали на первое… Впервые за весь мой недолгий период пребывания в корпусе нашему соединению предстояло решать такую масштабную задачу. В районе Варшавы были так называемые «булавочные уколы» – действия небольшими подразделениями, разведка, оценка обстановки. На Наревском плацдарме – оборона. И вот, наконец, наступление, прорыв.
С 1 января 1945 года офицеры штабов всех корпусных частей, особенно разведчики и оперативники, стали частыми гостями на переднем крае. Они изучали местность, по которой предстояло наступать, систему обороны противника. Необходимо было установить участки, проходимые для танков, увязать вопросы взаимодействия танковых бригад с артиллерией, стрелковыми частями, авиацией. Пришлось организовать ремонт дорог и мостов – на некоторых участках их требовалось значительно усилить, чтобы обеспечить проход тяжелых танков и самоходок. Делалось это скрытно, так, чтобы не привлекать внимания противника.
Хорошо поработали разведчики: каждую ночь уходили они за линию фронта, возвращались оттуда с ценными сведениями, пленными. За две недели они сумели полностью вскрыть систему обороны врага, которая была во всех подробностях нанесена на наши карты.
Мне хорошо памятна большая склейка, испещренная синими карандашами. По всему фронту тянулись изломанные полосы – линии траншей. Точнее, эти линии густо покрывали расстояние, соответствующее по масштабу полусотне километров в глубину обороны. По три линии окопов полного профиля отстояли друг от друга на 200–400 метров. Через 20 километров располагался второй точно такой же оборонительный рубеж, а еще глубже, на таком же примерно расстоянии, третий. Но и это было еще не все. Возле любого населенного пункта, развилки дорог, на подступах к городам значились отметки дотов, узлов сопротивления. Перед передним краем протянулись обширные минные поля, где на каждый квадратный метр земли приходилось по несколько зарядов. Укрепления гитлеровцы опутали стальными сетями проволочных заграждений, у которых они рассчитывали остановить нашу пехоту, нарыли противотанковые рвы, эскарпы и контрэскарпы.
Система обороны противника с каждым днем совершенствовалась в инженерном отношении. Но и мы не сидели сложа руки. В частях шла интенсивная подготовка к штурму. Не жалея ни сил, ни времени, танковые экипажи и отделения автоматчиков учились действовать на местности, инженерно оборудованной подобно району нашего наступления. Подобная идея была не нова – еще А.В. Суворов в канун штурма Измаила посылал свои полки на валы макета крепости, возведенного в тылу.