Николай Каразин – На далеких окраинах (страница 42)

— Ничего! слышим, опять ревет — третий...

«Вот разоврался», — думал про себя Батогов. Он слышал весь разговор и боялся проронить слово, потому что Юсуп сказал ему сегодня рано утром мимоходом: «Вечером, может, я говорить что буду, а ты слушай». Ну, теперь Батогов и слушал, догадываясь, что это какой-нибудь новый способ, изобретенный его джигитом, чтобы сообщить Батогову что-нибудь для него интересное.

— Русский дрожит и трясется, будто его ледяная болезнь бьет; мы — ничего; думаем: как раз по одному на брата. Поднялся по камышам треск — ну, целый табун гонят да и только!

— Да ведь они больше тихо ходят? — усомнился мирза Кадргул.

— На этот раз шумели. Глядим, один вылез. Зубы — вот! (Юсуп показал на руке чуть не по локоть.) Глаза — вот!.. (Рассказчик хотел было кивнуть на котел, да одумался и сложил кольцом пальцы.) Рыло какое — ух!.. Смотрим: другой вышел, за ним — третий... остановились все три да как заревут!..

— Я бы непременно удрал!

— «Давай стрелять», — говорит мне потихоньку казак. Я говорю: «Погоди, неравно испугаем их, они и уйдут — тогда ищи».

— Испугаешь!.. — мирза Кадргул расхохотался и толкнул рассказчика в бок кулаком. — Я думаю, у самих душа из халата выскочила!

— Ничего-таки не выскочила! Вот звери подошли к лошади, понюхали и принялись ее жрать. Ну, думаю, пора... как грохнем! — все три и повалились.

— Сразу?

— Сразу. Да это что, слушай дальше. Вылезли мы из ямы к ним, смотрим... и теперь точно что струсили, да и было отчего... сидят три бабы; одна баба черная, другая рыжая, а третья совсем белая, седая такая; сидят и животы чешут...

— Вот тебе и раз! — послышались отдельные возгласы. — Это вместо джульбарсов-то?

— Да, вместо. Мы это опять все трое в яму.

— Чего так?

— Страшно стало. Глядим: где же бабы? Нету баб, а вместо них-то сидят на падали три больших вороны; глаза у них совсем как уголья; сидят и долбят носами конские кости... Мы потихоньку, потихоньку, задом да задом, ползком да ползком, так-то мы вплоть до самой реки, без малого четыре «чакрым» (версты), пролезли. Да, вот какая дьявольская сторона стала! — заключил Юсуп и полез рукой в блюдо с бараниной.

— Все от русских, — заявил мирза Кадргул и полез в блюдо с другой стороны. Несколько рук последовало их примеру.

— А то раз поехали мы рыбу ловить около Чиназа... — начал опять Юсуп.

— Погоди, после расскажешь, — остановил его Кадргул, — а то тебя начнут слушать — есть перестанут.

Помолчали все и началось усиленное пожирание всего, что стояло перед джигитами; челюсти грызли попадавшиеся хрящи и кости, губы и языки громко, на всю степь, всхлипывали, всасывали и подсмакивали, дыхание переводилось тяжело и как-то наскоро, и с грязных, лоснящихся пальцев капало на кожаные шаровары горячее сало.

Джигиты, должно быть, очень проголодались, да и было отчего.

— А в каких баб джульбарсы обратились, в русских или в наших? — спросил вдруг один из джигитов, вытирая нос и губы полой халата.

— Должно быть, в русских.

— Должно быть. Ведь они все немного с дьявольщиной. Года три назад наши привели двух; так одна из них белая была такая, что, все равно, как будто ее из соли сделали, а волосы у ней были в одну масть с твоим жеребцом, — говорил джигит, обращаясь к мирзе Кадргулу. — Так помнишь, как она Курбан-бия обошла. Бывало, не ест, не пьет, только сидит около нее, да руками держится.

— Совсем пропал человек, — произнес мирза Кадргул.

— Да и пропал бы, если бы бабы его не догадались придушить русскую... ну, и прошло.

— Да ведь ее не душили, а, говорят, дали съесть чего-то.

— Давали и есть, да не берет, ну — они и того.

— Там еще одна, кажется, есть, — начал Юсуп и закашлялся, отвернувшись в ту сторону, где Батогов все еще тер рыжего жеребца.

— То другая, ту из Кара-Кум привезли.

— Я знаю, из Кара-Кум, мне вчера там, у них в ауле, говорили. Видел я ее как-то, ну, и расспросил...

Батогов весь сосредоточился в слухе, только рука его, почти машинально, медленно проводила по глянцевитой, атласной шее лошади.

— Привезли их тогда двух, — говорил Юсуп, и когда прокашлялся, то голос его стал гораздо громче.

— Да, двух; с ней еще одного человека привезли, тощего такого. И странное дело, в ту пору заезжал к нам один из казалинских киргиз, хорошо так по-русски знал; начал говорить, ни тот его не понимает, ни он ничего не разберет.

Рука Батогова дрогнула, он наклонился немного; он с большим вниманием рассматривал ту маленькую трещину на копыте, что шла промеж двух гвоздей; он даже пальцем ее слегка потрогал.

— А говорили наши, что их трое в арбе сидело, да один барахтался очень, его и того...

— Как же, голову его привезли; она дорогой хоть и попортилась немного, да узнать можно было, что не русский, а джюгут (еврей). В Бухаре я много таких видал.

— Ну, а тот, что живым привезли?

— Тот сдох, на другой же неделе издох.

— Да ведь это когда было?

— Вот уже три года, пожалуй; я же говорил.

— Да ведь это ту, что задушили, ну, а та, что в ауле?

— Все тогда же, только с разных мест.

— А уж очень плоха стала, — говорил Юсуп, — я вчера видел; ну, совсем помирает; ходит будто не на своих ногах, а ее еще работать заставляют.

— А то что же с ней делать?.. Выкупа за нее и тогда не было, а теперь кому она нужна?

— Была прежде хорошая баба, да слишком уж на нее налегли, ну она и хиреть начала.

Нар-Беби в эту минуту шла от котла к кибитке. Ей пришлось проходить как раз мимо Батогова. «Что это он делает?» — подумала она и остановилась. Очень уж ее озадачило то, что она увидела.

Батогов стоял, упершись лбом в плечо рыжего жеребца; одна рука его судорожно уцепилась за гриву, словно он собирался вскочить на коня; другая — висела прямо вниз; из этой руки выскользнула и скребница, и войлок, все это лежало на земле. Колена у Батогова тряслись и подгибались.

— Эй! Ты что это? — спросила Нар-Беби.

Батогов словно не слышал этого вопроса.

— Да ну, заскучал, что ли? — крикнула она громко.

— Что там еще? — спросил мирза Кадргул и приподнялся.

Юсуп быстро подошел к Батогову и тронул его за плечо. Рыжий жеребец дрогнул и подался в бок, Батогов упал. Несколько джигитов встали и подошли тоже. Они окружили лежавшего.

— Что такое с ним сделалось? — произнес Юсуп и нагнулся.

Батогов приподнялся, посмотрел вокруг себя каким-то мутным, неопределенным взглядом и снова лег ничком, подложив под лицо свои руки.

— Ауру... (болен), — произнес мирза Кадргул. — Оставьте его: к утру отлежится.

— А как славно жеребца твоего вычистил! — заметил один джигит и потрепал по шее рыжего.

— Хорошо около коней ходит, — сказал мирза Кадргул и пошел в кибитку.

Около больного стоял Юсуп и, как кажется, немного ошалел.

Батогов был в одних шароварах, и его голая спина как-то странно вздрагивала. Юсуп взял попону и накрыл его. Нар-Беби осторожно подходила с какой-то чашкой. Ей, видимо, хотелось подойти, но не хватало решимости.

Неподалеку лежал Каримка и еще один из работников.

— Ну, что, видел? — спросил он, — не моя правда?

— Да что?

— Юсуп, вон, накрывает его, видел?

— Ну, видел?

— То-то... Я уже и не то еще заметил...