Николай Каразин – На далеких окраинах (страница 44)
Опять затянул старую песню ехавший сзади работник, опять окончил ее той же фразой, но на этот раз с добавлением...
— А Каримка все знает... знает, знает... А сегодня будет знать и мирза Кадргул...
— Дьявол, чего ты от меня хочешь? — крикнул вне себя Батогов и круто повернул свою лошаденку. Каримка метнулся назад.
Дорога шла узкой тропой; справа и слева тянулись трясины. Всадники думали выгадать путь и взяли напрямик.
Лошади только шагом могли идти по этой зыбкой, предательской тропе.
— Я тебя задушу, как козленка! — кричал Батогов. Он соскочил с лошади и бегом ринулся на оторопевшего Каримку.
— Оставь, что ты?.. Оставь!..
Лошадь под Каримкой заторопилась, оборвалась задом и засела.
— Попался...
Каримка шарил руками у пояса: он искал рукоятку ножа. Он задыхался и хрипел: могучие руки тянули его с седла, за воротник халата.
— Оставь, оставь!.. Собака... Ост...
Вдруг лошадь под ним рванулась сильно, неожиданно.
Воротник остался в руках у Батогова. Еще раз рванулся конь и уже по самое брюхо ввалился в засасывающую, бездонную тину. Сильней барахталась бедная лошадь и все дальше и дальше отбивалась от тропы, затягивая с собой и своего всадника. Уже и спины не видно. Дико фыркают кровавые ноздри; глаза на выкате... Только голова видна.
Дико, пронзительно завыл Каримка и протянул руки по направлению к Батогову.
А тот стоял шагах в четырех на тропинке и медленно распутывал намотанный у пояса аркан.
Еще несколько мгновений и этого страшного, исковерканного ужасом лица, этих рук, протянутых за помощью, не будет видно.
У кого просил помощи Каримка?
Батогов взмахнул арканом.
— А Каримка все знает, но только мирза Кадргул знать ничего не будет, — сказал Батогов и начал опять потихоньку сворачивать в кольцо спасительную веревку.
Лошадь Батогова стояла спокойно, словно ничего необыкновенного не происходило перед ее глазами. Она скусывала метелки с ближайших камышовых стеблей, осторожно вытягивая шею.
Батогов сел и оглянулся.
Темно-бурая, развороченная масса медленно шевелилась все тише и тише; так успокаивается пена на котле, в котором перестает кипение. На поверхности вздувались и лопались зеленоватые пузыри. Зацепившись наискось, висела на каком-то тычке остроконечная войлочная шапка.
Больше ничего не было видно на поверхности.
Батогов глубоко и тяжело вздохнул.
— Своя рубашка ближе к телу, — произнес он и поехал потихоньку.
Никак аул какой-то впереди?.. Вон дым столбом поднимается из лощины; вон словно чернеется кибиточный верх. Вон и еще видно что-то... Да это камышовая изгородь. Совсем в лощине сидит притаившийся аул, но Батогов узнал эти изгороди, эти кибитки. Он узнал аул Курбан-бия. У него сердце сжалось.
Вон что-то мелькнуло в кустах... Человек никак; да, это женщина. Она сидит; около нее лежат две вязанки камыша. Лица ее не видно: она сидит сюда спиной.
Батогов подъезжал все ближе и ближе. Аул был еще довольно далеко. Кругом не видно было, кроме их, ни одного человека. Женщина, должно быть, услышала топот лошади. Она обернулась.
Батогов не соскочил: он свалился с лошади.
Тот же изумленный, запуганный взгляд больших темных глаз встретил Батогова.
— Здравствуй, — сказал он и больше не мог произнести ни одного слова.
— Ты тоже
Руки женщины протянулись вперед, задрожали и снова опустились в изнеможении. Она покачнулась и не то упала, не то села на вязанки.
Неподалеку, в кустах заревел ишак. Женщина вздрогнула и заметалась... Батогов подошел совсем близко...
— Отойди... ну... зачем?..
Боязливо, с какой-то странной дрожью, смотрела она на него, и эти глаза дико бегали по сторонам, словно боялись появления, вон оттуда, из-за кустов, чего-то уже очень страшного...
— Как зовут тебя?..
— Отойди... Ступай...
Она отодвинулась еще дальше, потом хотела встать, потянула за собой вязанку... Она, словно щитом, пыталась закрыться этим плохо связанным, ползущим и топырившимся снопом.
Она вдруг начала хныкать...
— Неужели?— подумал Батогов; и вдруг почувствовал, что по его лицу скользит что-то мокрое, глаза застилает словно туманом. Он вдруг зарыдал, бросился вперед, охватил то, что прежде всего попалось ему в руки и повалился на землю. Он обнимал, прижимал к своему мокрому лицу и целовал ногу, худую, судорожно дрыгающую, покрытую изрытыми гноящимися струпьями.
Оглушительный, визгливый хохот раздался словно над самым ухом. Батогов вскочил и оглянулся...
Толстая, безобразная, хотя и молодая еще, киргизка стояла шагах в трех от них, подперла живот обеими руками и хохотала до исступления; другая такая же просто каталась по земле, и смех ее обратился уже во что-то очень похожее на собачье вытье, прерываемое обрывистым лаем.
Батогов ринулся на них с поднятыми кулаками. Должно быть, он был страшен, потому что хохот обеих женщин обратился в ужасный визг, и они пустились бежать к аулу, путаясь в своих полуспустившихся шароварах, волоча за собой размотавшиеся тюрбаны...
— Рахиль, Рахиль... — говорила шепотом невольница и прикладывала руку к впалой груди.
Батогов обнял ее и, нагнувшись почти к самому уху, покойно, твердо ударяя на каждое слово, произнес:
— Не дальше, как через две луны, жди оттуда (он указал на север), придет к тебе избавление...
Никакой заметной перемены не произвела эта фраза на лице несчастной. Испуг сменился покорной, немножко идиотической улыбкой, но это произошло еще прежде; глаза смотрели блуждающим взглядом по тому направлению, которое Батогов указал рукой. Только руки крепче уцепились за его шею и потянули к себе, а тонкие губы начали складываться в поцелуй и словно обожгли лоб Батогова своим прикосновением.
Несколько голосов грубых, бойко и суетливо говорящих, приближались со стороны аула. Между ними слышались и голоса женщин. Батогов не без усилия отцепил от своей шеи руки бедной невольницы, взял лошадь свою за повод и быстро стал удаляться.
Отойдя шагов на двести, он остановился, его здесь не могли видеть за густой растительностью, а он видел то, что ему было нужно.
Человек пять киргиз подошли к несчастной Рахили и стали искать кого-то по сторонам.
— Он чуть не убил меня, — визжала вдали одна из женщин.
Киргизы постояли, посмеялись, плюнули и пошли. Один из них дал ни с того, ни с сего, звонкого подзатыльника самой толстой киргизке, а потом тотчас же повторил свой подшлепник, и все пошли обратно к аулу, и смех их, и говор мало-помалу затихли вдали, а другой звук, грустный, слабый, как шелест ветра в камышах, пронесся и дрогнул в воздухе...
Это пела Рахиль, опять сидя на своих снопах.
Батогов пошел к своему аулу, ведя в поводу лошадь. Далеко он отошел от того места, где встретил Рахиль, разве выстрел пушки мог бы долететь до него на этом расстоянии, а между тем он ясно, отчетливо слышал каждый звук ее голоса, каждую ноту ее печальной песни.
Эти звуки его преследовали.
VI
Не один Каримка все знает
Вот уже третий день, как мирза Кадргул с джигитами ушел на промысел к персидской границе. Юсуп, конечно, поехал с ним. Батогова потому не взяли, что он очень заболел перед самым походом. Каримку не взяли потому, что не могли его отыскать.
В ауле осталось не более десяти джигитов, остались все бабы, работники, и над всем этим головой стал мулла Ашик, которому уже не под силу приходились труды и лишения походной жизни: лета брали свое, и спина стодесятилетнего старика частенько напоминала своему хозяину о будущем рае с сорока восемью гуриями, особенным кумысом и небесной бараниной такого необыкновенного вкуса, что один из местных святых, Белый Чабан-Ата, могила которого находится на высотах его имени у Самарканда, во время своего первого завтрака в раю не заметил, как вместе с сочной бараньей лопаткой проглотил все свои десять пальцев и половину собственного языка.
Итак, старый разбойник Ашик остался царить над всем аулом. Батогов попал пока под его полнейшее господство и сначала не замечал никакой перемены в своем положении: все было одно и то же, ни хуже, ни лучше, только вместо золотистого жеребца прежнего хозяина пришлось чистить вороного аргамака теперешнего владыки и еще двух сивых меринов-иноходцев.
Батогов волновался и метался по аулу, как тигр в клетке зверинца. Он работал за десятерых, ел мало, почти не спал. Он чувствовал, что приближается минута, такая минута — «либо пан, либо пропал».
«Дела делать» пора приспела.
Юсуп, уходя в поход, имел возможность толково, ясно и определенно сообщить ему весь план задуманного побега, план, который поразил Батогова своей обдуманностью и подготовкой. Сомнение в успехе быстро испарялось в воспаленных мозгах Батогова, им овладело мучительное, лихорадочное нетерпение.
Подозрительный глаз кривого Каримки, все знавшего, не мог больше ничего видеть. Но пленник попал «из огня да в полымя», с него не спускала глаз другая личность, и это было похуже наблюдательности озлобленного, мстительного работника. За Батоговым и день, и ночь смотрели два ревнивых, любящих глаза.
За Батоговым следила Нар-Беби; и он это чувствовал, он этого боялся. Боялся более, чем десяти кривых Каримок.