Николай Каразин – На далеких окраинах (страница 41)
Каримка поглядел и проехал мимо; еще раз обернулся совсем неожиданно, но Батогов зорко следил за всеми движениями своего подозрительного врага и потому вовремя принял меры осторожности.
— Ну, опять иди ближе, — произнесла Нар-Беби.
— Это хорошо, — подумал Батогов, — реже голодать придется; другой раз, все лишний кусок перепадет, а мне этим брезгать не приходится.
Вдали, на небольшом возвышенном бархане, чуть виднелась группа всадников; еще дальше, в степи, мелькали несколько отдельно двигающихся точек. То были джигиты из аула мирзы Кадргула. Оригинальная охота с соколами, эта воздушная травля птиц птицами же, началась на потеху разгулявшимся джигитам.
Караван остановился. Выбрали место, где песок был немного посырее и не так крутило пыль прихотливым ветром, и принялись ставить кибитки.
Нар-Беби сама возилась с работниками, опытной рукой обтягивала решетки широкой тесьмой и волосяными арканами, и когда накидывали верхнюю кошму, то красавица, словно нечаянно, очутилась около самого Батогова и шепнула ему скороговоркой:
— Ты, слушай: как стемнеет совсем, сюда приди; я тебе в эту дыру мяса просуну, а ты и ешь потихоньку.
Она показала ему на прореху в кошме, приходившуюся как раз у самого низа кибитки.
— Вот и начало высокого покровительства, — подумал Батогов. — Все-таки не кто-нибудь, а сама жена мирзы Кадргула!
Подскакало человека три джигитов, у каждого на седлах висели в тороках по десятку разнокалиберных уток, у одного даже висел, прихваченный за шею, большой серый гусь и чуть не по самой земле волочился своим полуторааршинным крылом, переломленным во время падения на землю.
Птицу сдали на руки Нар-Беби: она тут была полной хозяйкой, за отсутствием старой Хаззават, оставшейся в ауле. Кибитки установили, котлы поставили на таганы, стряпня началась, и работникам ничего более не оставалось делать, как сесть на корточки и спокойно дожидаться вечера, любуясь, как вдали охотятся чуть заметные всадники.
Так и сделали.
IV
Соколиная охота
— А вон наш мирза едет, — говорил один из работников, глядя вдаль по направлению озер.
— Где ты его видишь? — спрашивал другой.
— Да вон там. Смотри, как раз между кустом и тем джигитом, что с лошади слез.
— А, вижу. Может, он, а может, и другой кто. Далеко.
— Он.
— Смотри, смотри, как погнали! Ай-ай-ай! Ух!
Работник привскочил на месте, заметался, словно он сам гнал вместе с джигитами, и громко загикал. Другой работник свистнул, а Каримка произнес, с презрением глядя на Батогова:
— Видывал ли ты там, у вас, что-нибудь лучше?
— Стоит дрянь такую смотреть! — сказал Батогов и даже сплюнул.
Каримка схватил какой-то комок и швырнул им в русского.
— Ну, ты — тише: опять то же будет; лучше не лезь! — сказал Батогов и отодвинулся подальше.
— А вон мирза Юсуп полем прямо пошел. Эк дует!
— Эге! да это они волка выгнали; смотри, как пошли. Вон он, вон! Удирает, чертов сын!
— Ой, уйдет!.. пропал... вон опять пошел... наседают, наседают!.. Прорезали!
— Берут, берут... Эх, кабы нам туда же!
— И что только за лошадь у этого Юсупа: просто сам шайтан в ней сидит!
— Да в ней, и правда, черт сидит, да, может, еще и не один... Ты слышал, небось, как Юсуп говорил, что он ее из-под русского батыра взял?
— Ну, так что же?
— А то, что ежели у них только в руках побывает — ну, и готово.
— Ну, а этот тоже?
Работник понизил голос и показал на Батогова.
— А ты думал — нет?
— То-то я заметил, что как он подойдет к юсуповым лошадям, сейчас те ржать начинают, особенно этот гнедой, белоногий.
— А я так думаю, — вставил Каримка, — как бы тут совсем особенного черта не было... Я еще кое-что заметил...
Работники начали о чем-то шептаться между собой. Батогов попытался было вслушаться, да нет: очень уж тихо говорили. Только во время разговора Каримка раза два посмотрел туда, где краснощекая Нар-Беби, растерев на ладонях какую-то белую мазь, умащивала ею свои и без того жирные косы.
— Ну, а Юсуп? — спросил один из шептавших уже громко.
— Да что Юсуп, — отвечал кривой Каримка. — Живет у нас с самого похода в Нуратын-Тау, а кто он — разве кто-нибудь знает, что ли?
— Эх, есть что-то хочется!
От котлов потянуло варевом, и эта аппетитная струя раздражала голодные желудки работников.
— А солнце-то уже низко, — заметил кто-то.
— Скоро кончат: вон четверо уже сюда едут никак. Эк лошадей-то замылили!
— Эй вы там, иди кто-нибудь сюда! — раздался звонкий голос одной из женщин.
— Ну, иди, слышишь...
— Иди сам — не меня зовут!
— Что же ты, собака? — обратился Каримка к Батогову. — Слышишь, марджа зовет.
Батогов поднялся.
На усталых, еле двигающих ногами, покрытых пеной лошадях мало-помалу начали съезжаться джигиты к кибиткам, поблизости которых поднимались столбы дыма от огней, разложенных под котлами, и густой пар валил клубами от самых котлов, особенно когда Нар-Беби приподнимала крышку, чтобы поворочать там деревянной лопаткой.
Кто проваживал лошадей, кто уже расседлывал их, отцепив от задней луки изрядные вязанки с дичью. Шумней и шумней становилось около кибиток, по мере того, как прибывали охотники. Лица у всех были потные, разгоревшиеся; говорили все разом, говорили громко, хрипло смеялись, припоминая разные эпизоды дня. Даже сам мирза Кадргул громко кричал на всю стоянку, что кабы не эта проклятая топь, то на волка бы он насел много прежде, чем поспел к нему Юсуп на своем белоногом. А Юсуп посмеивался над мирзой, приговаривая: «Ладно, топь — для всякого топь, а каскыр (волк) — вот он!» И джигит принялся отвязывать небольшого степного волка, подвешенного под седлом за задние ноги. Тощий, не вылинявший как следует, словно ощипанный, этот волк был очень похож на загнанную, забитую собаку; однако все-таки за ним надо было погоняться, на нем можно было выказать свою прыть и считался он все-таки лучшим трофеем дня; травля за ним была самым веселым эпизодом охоты.
Скоро все устроилось; лошадей убрали и поставили на приколы, и джигиты уселись ужинать отдельными кружками, поблизости кибиток. Самое многолюдное и оживленное общество собралось около мирзы Кадргула и Юсупа. Батогов неподалеку вытирал куском войлока и скребницей засохший пот и пыль на золотистой шерсти рыжего жеребца.
— Это еще что за охота! — говорил мирза Юсуп. — Нет, вот я вам расскажу, как мы втроем в кураминских камышах на джульбарса охотились.
— Втроем? Кто да кто? — спросил мирза Кадргул.
— Двое наших было да один русский казак, хороший тоже охотник.
— Вы верхом были?
— Пешие. Вырыли мы яму, засели туда, сверху камышом закрылись и сидим.
— А ведь страшно было, я думаю? — заметил кто-то из слушателей.
— Чего страшно? — Юсуп приостановился. — Нам ничего не было страшно; а вот русский — тот немного струсил.
— Ну, еще бы!
— Около нас, тут сейчас, шагах не больше, как в десяти, — продолжал рассказчик, — лошадь дохлая лежала: вчера еще ее джульбарс зарезал да не доел. Мы и думали, что придет доедать нынче. Вот сидим; слышим — заревел.
— Ой-ой! И близко?
— Тут вот сейчас, как этот котел. Мы ждем.
Слышим, ревет еще — другой...
— Тсс! даже слушать — страх берет...