Николай Камелин – Кодекс Отражений (страница 1)
Николай Камелин
Кодекс Отражений
КОДЕКС ОТРАЖЕНИЙ
НИКОЛАЙ КАМЕЛИН ПРОЛОГ
Два года назад я и представить не мог, что все так обернется. Приключения закончились, жизнь успокоилась и у меня было все, что человек привык считать счастьем: работа, дом, жена, дети и планы на завтра. В такие моменты кажется, что все успеешь. Именно тогда это и произошло.
Я приехал на могилу матери. Кладбище встретило меня запахом прелых листьев и сырой земли. Я шел по центральной аллее, зажав в руке букет тюльпанов. Ярко-красные цветы казались здесь чужими, как будто кто-то воткнул в старую черно-белую фотографию кусочек цветной бумаги. Я нес их и думал, что они похожи на пластмассу.
Мамина могила была аккуратной. Жена настояла — черный гранит, четкие буквы и фотография. Я не никогда не любил эту фотографию. На ней мать выглядит не так, как я ее помню. Я положил цветы на могилу.
— Прости, что редко прихожу, — сказал я вслух.
Слова упали в тишину и растворились. Ни эха, ни ответа. Только ветер тихонько шевельнул ветки старой березы над головой и мир снова замер. Я стоял и смотрел на камень. Потом потрогал его, как будто надеялся что-то почувствовать через холодный гранит.
— Интересно, ты там вообще есть?
В ответ где-то в глубине березы скрипнула ветка. Негромко, почти нежно. Я усмехнулся.
— Понял. Будем считать, что есть.
И тут я заметил трещину, которая шла наискосок по нижней части надгробия — от правого угла к центру. Трещина заканчивалась острым клином, похожим на стрелу, которая указывала куда-то правее и чуть назад. Стрелка была слишком ровной, как-будто нарисованной.
Я обернулся.
В нескольких метрах позади, чуть в стороне от аллеи, среди облетевших кустов стояло надгробие — чугунная ограда, покосившийся крест, и плита из серого известняка, который от времени стал похож на кожу очень старого человека. Что-то в этом камне было не так.
Я подошел ближе. На плите светился овал эмалевого портрета в металлической рамке — такие делали в советское время, и они всегда выглядят свежо, потому что эмаль не стареет так, как стареет камень. Камень крошится, порастает мхом и покрывается трещинами, пока лицо на портрете остается таким, каким было в день похорон. Четким и неуместно живым.
Я посмотрел на лицо и не сразу понял, что именно с ним не так. Мозг пытался нащупать разницу, сравнивал что-то, перебирал, как карточки в старом ящике. Потом я понял — это было мое лицо. Не «похожее на мое», а именно мое — скулы, надбровные дуги, складка у правого угла рта, которую я вижу каждое утро в зеркале… Только глаза на портрете были как у куклы, из которой вынули батарейки.
Я стоял и смотрел. Ветер затих, кладбище замерло. Потом я опустил взгляд на надпись. Большинство букв стерлось — время, влажность, мороз сделали свое дело. Но первые две буквы еще читались. Две большие буквы с завитками:
«НИ…»
Дальше камень порос лишайником. Я медленно присел на корточки и пальцем провел по буквам. Почему-то мне показалось, что они были липкими. Не мокрыми, а именно липкими. Я отдернул руку и вытер пальцы о штаны. Затем достал из кармана носовой платок и начал осторожно протирать плиту в том месте, где должны быть следующие буквы. Я хотел узнать имя. Грязь поддавалась медленно. Под пальцами проступало что-то похожее на «К» или «И». Или «Т».
«НИК…»
Я наклонился ближе. Вдруг налетел сильный ветер и береза над маминой могилой скрипнула и затрещала. Я успел только поднять голову, дальше — темнота. И перед тем, как в нее провалиться я услышал тихий, но очень отчетливый шепот:
А потом я увидел тень, которая стояла надо мной. Без лица, но в моей куртке, в моих ботинках, и с моей сутулостью. Пока я смотрел на нее снизу вверх, пока гудело в голове и земля качалась, я успел заметить дату на надгробии. Дата была отчетливой, в отличие от имени. Свежей, будто кто-то поставил ее совсем недавно.
Сегодняшнее число. А потом — темнота. Настоящая.
Он шел по лестнице и был в прекрасном настроении, напевая себе под нос веселую песенку и постукивая в такт по перилам и стенам парадной. Черный Человек почти всегда был в прекрасном настроении — это было его базовое состояние. Плохое настроение у него случалось редко. Примерно так же редко, как у обычного человека случается хорошее. Поэтому, когда у него что-то шло не так — это было заметно. Но сейчас все шло так.
Подъезд был обычным — высокие потолки, облупившаяся штукатурка, запах вымытых полов и жареного лука. На третьем этаже кто-то оставил детский самокат, и Черный Человек перешагнул через него с той снисходительной грацией, с какой люди перешагивают через кошек. На четвертом дверь в квартиру была приоткрыта, оттуда тянуло домашней стряпней и слышался звук телевизора. Черный человек ненадолго задержался возле этой двери, скользнул взглядом внутрь, отметил что-то про себя и пошел дальше.
Он улыбался и напевал что-то вроде джазовой импровизации, которую сочинял на ходу, а пальцами постукивал по перилам — раз-два-три, раз-два. Железо отзывалось тихим звоном. На пятом этаже Черный человек остановился перед нужной дверью. Звонить он не собирался.
Он сделал шаг — и оказался внутри. Черный Человек не звонит в двери. Черный Человек входит. Это принципиальная разница в подходах, примерно как между тем, кто просит разрешения, и тем, кто просто берет. Он всегда брал.
Квартира была небольшой и темной. Узкая прихожая с вешалкой, на которой висели куртки в три слоя. На полу кроссовки, одна на боку. В углу початая бутылка без этикетки. Черный Человек поморщился, но скорее эстетически. Беспорядок его не раздражал, он просто предпочитал другую эстетику.
Черный Человек прошел в комнату и остановился. Никита лежал на полу лицом вниз. Неловко, по-кукольному — одна рука подвернута под живот, другая откинута в сторону. Рядом валялся пустой стакан, откатившийся к ножке дивана. На диване лежали смятое одеяло, пепельница с окурками и телефон с темным экраном. Пахло кисло.
Черный Человек не сразу понял. Он видел детали — неудобную позу, синеватый оттенок кожи и полную тишину в груди Никиты, которую он умел слышать. Потом понял. Никита был мертв. Он захлебнулся рвотой. Без всякого драматизма, без последних слов, без ничего. Так умирают люди, которых никто не ждет.
Он стоял над Никитой и молчал. Потом выругался. Не от злости, от разочарования.
— Ну надо же, — сказал он вслух. — Ну надо же.
Черный Человек обернулся. В прихожей висело большое зеркало в деревянной раме, каких много в старых питерских квартирах. Зеркало отражало узкий коридор, куртки, краешек двери и его самого. Черный Человек посмотрел на свое отражение. Отражение смотрело обратно. Спокойно. С любопытством.
Не скрывая досады, Черный Человек ударил по зеркалу. Резко, без размаха, снизу вверх. В ответ зеркало взорвалось. Осколки разлетелись по всей прихожей: большие, маленькие, совсем крошечные. Деревянная рама упала на пол и раскололась пополам. Блестящие кусочки легли как попало, заполнив пространство десятками ярких точек.
И вот тут началось нечто странное. От самого большого осколка, который упал возле стены, по полу пошла рябь. Не физическая, скорее как дрожание воздуха над раскаленным асфальтом. Она расходилась кольцами и захватывала один осколок за другим. В ответ осколки словно оживали и каждый осколок показывал что-то свое.
Черный Человек присел на корточки и начал с любопытством присматриваться. В первом осколке была ванная комната и Никита, который лежал в наполненной ванне лицом вниз. Во втором Никита сидел за столом в кухне, запрокинув голову. Подавился и умер. Руки сжали край стола так, что побелели костяшки. В третьем была темная лестничная клетка на которой в петле висел Никита.
В четвертом ночная улица, мокрый асфальт, отблески фонарей и сбитый случайной машиной он — опять Никита. В пятом дачный дом, лето и Никита, который упал с крыши и разбился. Осколки были повсюду, и в каждом — он. С бородой и без, в деловом костюме и в майке, молодой и постарше, но всегда мертвый. Черный Человек смотрел долго. Потом встал. Поправил рукав и оглядел прихожую — осколки на полу и темная комната с неподвижным Никитой.
— Занятно, — сказал он. И в голосе его уже не было разочарования. Было что-то другое. Что-то похожее на интерес.
Черный Человек не любил, когда ему мешали. Но он умел менять планы на ходу. Гибкость была одним из его главных достоинств. Гибкость и умение увидеть в провале возможность. Он развернулся и пошел к выходу, но в шаге от порога остановился. Что-то привлекло внимание.
В самом большом осколке — том, что лег у стены, отразилось кладбище. Ноябрьское, серое, с березой без листьев. И старое надгробие с эмалевым портретом. На секунду ему показалось, что поверхность этого осколка стала радужной, как бензин, пролитый в лужу. Но этот блеск исчез прежде, чем Черный Человек успел его рассмотреть. На улице раздался рев автомобиля без глушителя. «Очень занятно», — повторил Черный человек, чуть заметно улыбнулся и вышел в подъезд.
ГЛАВА I. Книга ждет