Николай Камелин – Кодекс Отражений (страница 3)
Он не знал, в чем дело. И это его и беспокоило. Смутно, на периферии, там, где обычно что-то замечаешь краем глаза, но не успеваешь разглядеть. Не хотелось. Не виски. Виски он выпьет, это не вопрос. Не хотелось звонить тому, которому обещал вернуть деньги. Не сейчас. Не этой ночью. Вот, что было странно.
Никита смотрел на бокал и думал: что если позвонить не ему, а кому-нибудь другому? Кому-нибудь, кому он мог бы сказать что-то нормальное. Не про деньги, не про дела. Просто так. Спросить, как дела. Сказать, что вспомнил. Мысль была тихой и совершенно непрошеной.
Голос был недовольным, как бывает у человека, которому мешают делать важное дело. Никита почти улыбнулся. Ему редко говорили «ты размяк». Обычно говорили другое.
— Нет, пожалуй, на сегодня хватит, — сказал Никита.
Он сам удивился, что произнес это вслух. Обычно такие вещи происходили внутри, в той части головы, где слова не имеют формы. Но сейчас он сказал это — в комнату, в темноту, в окно с мокрыми крышами. Словно с кем-то разговаривал. Голос замолчал. Не ушел, а именно замолчал. Как замолкает кто-то, кого застали врасплох. Пауза длиной в несколько секунд, но в этой паузе звучало что-то похожее на растерянность.
Никита взял телефон и открыл контакты. Прокручивал долго — имена, имена, имена, большинство из которых означали либо деньги, либо проблемы, либо и то и другое. Потом остановился на одном. Старый номер. Человек, которому он когда-то доверял. До того, как научился не доверять никому. Никита долго смотрел на это имя. Потом убрал телефон. Он не позвонил. Но и не сделал того, чего от него ждали. Просто сидел у окна с нетронутым бокалом и смотрел на мокрые крыши — и на минуту что-то в нем словно успокоилось.
Черный Человек сразу почувствовал, что что-то не так. Он никогда не показывал себя, это было бы слишком грубо, слишком прямолинейно. Черный человек работал иначе: как сигнал, как фон, как тот голос в голове, который человек принимает за свой собственный — это была тонкая работа. Работа, которой он гордился.
Но сейчас что-то в этой работе дало сбой. На долю секунды пошло не туда. Сигнал прошел, был принят, но не был выполнен, впервые за очень долгое время. Черный Человек прислушался. Он стоял на крыше соседнего дома — Черный Человек любил высоту, любил смотреть на город сверху — это давало правильное ощущение перспективы. Сейчас он смотрел на освещенное окно квартиры на Петроградской, где сидел его человек. Его работа. Его, если называть вещи своими именами, произведение. И это произведение только что отказалось выпить.
Некоторое время Черный Человек просто смотрел на это окно, а потом медленно наклонил голову как птица, которая заметила что-то необычное на земле и пытается понять, что именно. Это не могло быть случайностью. Случайности — это другое. Случайность он чувствовал иначе: она была рыхлой, рассыпчатой и без структуры. То, что произошло сейчас, было другим. В этом «нет, пожалуй, на сегодня хватит» была какая-то форма. Какая-то, пусть крошечная, пусть нелепая, но воля.
Откуда?
Черный Человек перебирал варианты быстро и методично, как перебирают колоду карт. Физическое состояние? Нет, сегодня Никита выпил достаточно, но не критически, реакции в норме. Страх? Нет — страх он бы почувствовал, страх был знакомым, почти домашним запахом. Раскаяние? Едва ли, к раскаянию этот человек двигался медленно, как ледник, это был процесс на годы.
Тогда — что?
Черный Человек смотрел на окно с интересом. В комнате горел свет. Фигура у окна не двигалась. И тут он почувствовал еще кое-что. Не от этого человека, от другого места. Словно запах, который доносится не с той стороны, откуда ждешь. Что-то смещенное, не из этой комнаты и не из этого города. Что-то из другой точки пространства, природу которого он пока не мог определить.
Помеха.
Черный Человек не любил помехи. Не потому что они его пугали, скорее потому, что они были неряшливыми. Они нарушали симметрию. А симметрия для него была важна. Он подумал секунду и решил, что это интересно.
Неприятности он тоже умел находить интересными — это было еще одним его достоинством, которое он в себе ценил. Неприятность — это просто задача, которую еще не решили. Черный Человек спрыгнул с крыши и пошел разбираться с помехами...
ГЛАВА II. Зависшее зеркало
Первое, что я заметил, был запах. Ванная в нашей квартире пахла детским шампунем, резиновой уточкой, которую младшая принципиально не отдавала мыть, и еще чем-то нейтральным, что не описать словами, но что я безошибочно узнал бы и с закрытыми глазами — запах своего дома, своего быта, своей обычной жизни. Здесь пахло иначе. Дорого. Как пахнут места, в которых деньги потрачены не на вещи, а на качество самого пространства. Я огляделся.
Это была не ванная. Точнее, это была ванная, но такая, рядом с которой моя собственная выглядела как черновик — большая и светлая, с матовым стеклом во всю стену, за которым угадывались огни города. Много огней, так плотно, будто внизу была не улица, а рассыпанная горсть янтаря. Раковина белая, на тонкой ножке, без видимых труб. А вот зеркало было то же самое по форме, но с другой стороны и в другой оправе. Оно отражало меня правильно и синхронно, тряпка все еще была в моей руке и с нее капало на пол.
Я положил тряпку на край раковины. Потом поднял снова. Потом снова положил. Телефон завибрировал — тот же бриф про металлочерепицу, то же уведомление. Хотя нет. Уведомление было то же самое, но сам телефон стал другим. Тоньше и новее. С маркой, которую я видел в магазинах, но никогда не открывал ценник. Я вышел из ванной.
Квартира была огромной. Не в том смысле, в каком бывают большие квартиры в панельных домах — это была другая категория пространства. Здесь даже воздух ощущался иначе, как будто его было достаточно и никто никогда не заполнял это место под завязку чужими вещами и чужим шумом. Окна от пола до потолка. За ними панорама города — большая, темно-синяя, с огнями, с Невой далеко внизу, с мостами.
Питер. Это был Питер. Но не тот серый, сырой и промозглый Питер, который Я помнил и от которого уехал. Это был Питер сверху, Питер в ноябрьской ночи, когда город выглядит почти красиво, когда темнота скрывает облупившиеся фасады и мокрый асфальт, и остаются только огни и отражения в воде.
Я медленно прошел через гостиную. На стенах висели большие и яркие фотографии. Я пригляделся и обомлел. Это был я. Такое же лицо, те же руки, та же манера немного наклонять голову вправо, которую всегда замечала жена. На фотографии я стоял на огромной сцене, с такими прожекторами, что свет казался почти материальным и осязаемым. Внизу тысячи людей, и все они смотрели на меня.
Я долго стоял перед этой фотографией. На полке под ней лежали диски — мои диски! С моим именем и лицом на обложке. Я взял один. Повертел в руках. Хотел поставить в проигрыватель, но не нашел проигрыватель и положил диск обратно.
Потом заметил, что здесь не было детских рисунков на холодильнике и кроссовок у входа — ни детских, ни чужих. Не было ничего, что говорило бы о том, что здесь живут несколько человек. Все было аккуратно, дорого и очень одиноко.
Я вышел на улицу, потому что не мог просто сидеть в чужой квартире и ждать непонятно чего. Был такой фильм «Окно в Париж», там у жительницы питерской коммуналке в шкафу было окно, ведущее во Францию. А это окно куда?
Это был тот же Васильевский остров — улицы, по которым я ходил сотни раз. Большой проспект, линии, особняки с лепниной. Но что-то здесь было немного сдвинуто в общем ощущении. Как будто мир был тот же самый, но настроен на другую частоту.
Я шел и смотрел на людей. И тут началось кое-что, к чему я совсем не был готов. Люди светились. Не буквально, как лампочки или что-то видимое посторонним взглядом. Скорее как второй слой на картинке, как то, что видишь краем зрения, но когда смотришь прямо оно исчезает.
Я сначала решил, что это эффект уличного освещения, но быстро понял, что это не так. Каждый человек нес в себе что-то вроде облака. У кого-то оно было ярким и теплым, как огонь свечи в темной комнате, почти золотым. У кого-то тусклым, едва заметным, как угли, которые почти догорели. У некоторых свет был странным, неровным и пульсирующим. А у одного мужчины, который торопливо шел мимо с папкой под мышкой, он был почти черным и задавленным, как будто кто-то накрыл его сверху тяжелым и не давал дышать.
— Можно автограф? — рядом стояла молоденькая девушка и смотрела на него преданными глазами. Она светилась чем-то золотисто-розовым. От такого близкого контакта я вздрогнул.
— Конечно, только у меня нечем расписаться.
— У меня есть, — девушка протянула блокнот и ручку. Я решил, что сейчас не время и не место выяснять, что случилось и самое простое будет просто дать автограф.
— Как тебя зовут?.. Держи.
— Спасибо! Последний концерт был просто отличным!
— Спасибо вам, хорошего дня!
Девушка отошла, я остановился посреди тротуара. Мимо прошла женщина с коляской — у нее облачко было тихим и спокойным, как ровное горение хорошей свечи. За ней шли двое подростков с рюкзаками, у обоих облачка были яркие и немного хаотичные, как костер, в который только что подбросили дров. По другой стороне улицы не спеша шел старик с тростью — очень маленький, почти незаметный свет, но удивительно чистый и без примесей.