Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 93)

И он, Джон, по горячим следам бегал, заглядывал всюду, где мог представить опасность. Чудиться уже начали, проклятые, в обыкновенных кочках, и он в запале разгребал пальцами хвою и липкую прошлогоднюю листву на них. Не одну норку для лисиц приготовил.

Летом, в разгар сенокоса, он подался на улицу Кирова, чтобы хоть что-нибудь разузнать о Маргарите. Он уже мог и пошутить, но еще какая-то свежая болячка, помимо взрыва, мешала дышать спокойно, саднила душу беспрестанно.

Улица Кирова была бы похожа на их деревню, если бы жила отдельной от городка жизнью. То там, то сям трясут бородами у палисадников козы, гуси шипят на прохожих, тявкнет собачонка и скроется в подворотне, умирая от любопытства к незнакомцу, но все равно не осмеливается высунуть нос дальше щели между землей и забором. «Робкие… Тяв-тяв-тяв… Нет, наши гавкают, а эти как артистки живут, ни стыда, ни совести, работать не хотят. Ишь, разомлели все…» Джон почему-то раззадоривал себя на злость, ему казалось, что мужчина с характером более привлекателен, чем сговорчивый на скорую руку. Подойдя почти к самому дому, который стоял не в глубине двора, как у многих, а у самой дороги, отличаясь от остальных еще и особенной внешней ухоженностью и чистотой, и даже желтенькой табличкой — «Дом образцового содержания», он подумал внезапно о том, что на первый взгляд казалось мало связанным с посещением учительницы: почему люди испокон веков отделяют душу от тела и верят, хотят они того или нет, в свое бессмертие? Все дело в том, думал Джон, что… Но он не успел облечь мысль в слова, он только поймал ее за хвост и потянул на себя — так как нажал пальцем на звонок. «Ничего, потом дотумкаю».

Маргарита не была удивлена, она даже как будто обрадовалась, и он, стесняясь признаться, что пришел именно к ней, проведать и спросить о самочувствии, придумал на ходу басенку, будто бы где-то здесь, за инкубаторной станцией, живет его фронтовой дружок. Она спросила фамилию, и ему стало совсем совестно, тогда она, поняв его, улыбнулась еще приветливей.

Они стали пить чай, но Джон признался, что дома они заваривают кипяток обычно сушеными яблоками, и кисленький чай ему нравится больше, чем эта горькота, и она после этого, немного призадумавшись, произнесла, как будто каясь в несуществующей вине:

— Я могу тоже так для вас сделать.

Он испугался хлопот и тут же засобирался уходить, но, взглянув перед дорогой на белую тонкую чашку и белую руку, в которой она ее держала, как раскрытый цветок, и летнее солнце попадало в коричневый чай до самого дна, он вдруг снова сел, расчесал свой седеющий ершик пятерней и решил высказать ей то, с чем пришел. Рассказал о похоронах, но главное — что никогда ему еще не было так плохо после чьей-то смерти, а тут ведь еще вот что мешает. Он избегал смерти несколько раз, и знал, что «родился в рубашке», — мать говорила, — а потому никогда не сомневался, что не достать ей его. В душе он чувствовал какое-то жестокое ликование от поединка. Как в лапту играл. Настолько уверовал в свою «рубашку», что считал ее уже как будто кольчугой и не знал в себе уязвимого места, а потому и лез вперед грудью. Выходит, что в его смелости и удали нет никакой личной заслуги, потому что считал он себя под прикрытием судьбы, пока не убили Никиту Соловья. Пуля Джона досталась другу. И как снять с себя вечный крест. Прямой вины вроде бы и нет, а душа мается и требует искупления.

Она ответила, что тут одно из другого вытекает — судьба из поступка, а потому смелым всегда везет. И добавила, думая вовсе не о печали Джона, а о погибшем мальчике: может, и они, дескать, судьбу пытали, проверяли себя на смелость?

— Да ты пойми, — вскипятился Джон, словно сидел не с ней, а со своей женой, — ты пойми, голова твоя женская, что этот взрыв опять навроде на моей спине произошел и в меня не попал… Ведь сколько лет я к этому дереву прислонялся и норку своими глазами видел…

— Неужели они даже не отбежали подальше, когда решили взорвать ее? Неужели не сработал инстинкт самосохранения? — твердила она свое.

Джон ничего такого ни про какие инстинкты вовек не слыхал, а потому на ее вопрос ответить не сумел и вскоре ушел, не договорив чего-то; главным в их встречах дальше было — желание Джона разобраться в самом себе хоть немного с помощью умного человека, которому довелось по чистой случайности узнать его в минуту страдания, — там, у воронки. Мучило еще и то, что она тогда могла сделать вывод, будто у Джона каменное сердце. Он сам не мог себе простить, как поспешно — во всяком случае ей могло так показаться — заворачивал в свою дождевую накидку тело ребенка, и при этом матерился.

Была еще одна маленькая причина встреч с его стороны — Маргарита не называла его Долдоном. Ну разве не может позволить себе мужчина посидеть за столом рядом с женщиной, величающей его по имени-отчеству? Мог.

Но однажды он все-таки оконфузился.

Серьезная Маргарита вела себя с ним, как с учеником, он и поддался на эту удочку, задав один мучивший его вопрос. Дескать, сколько же в себя принимает земля? Если посчитать, например, хотя бы людей, весом в среднем по семьдесят килограммов — сколько же умирает и рождается их ежедневно, — то можно представить, какой легкой когда-то была она и как бы не перегрузилась и не сошла с рельсов? Вот и наступит тот самый конец света.

Маргарита весело посмеялась и сообщила, что земля никогда не обрушится, потому что вес ее не меняется, сколько бы в нее ни уходило и сколько бы на ней ни появлялось.

— Непонятно. Дерево, например, сгниет — весит сколько, а новое вырастает — уже другой вес.

— Вот вы сами себе и объяснили: закон превращения.

— Не объяснил, а еще больше запутался.

— А вот, — она достала с полки учебник по истории СССР для седьмого класса. — Вот, слушайте. «Ломоносов в 1748 году открыл закон сохранения массы вещества при химической реакции. Просто и понятно он писал об этом своему другу: «Все изменения, случающиеся в природе, так происходят, что если к одному телу что-нибудь прибавится, то столько же отнимется у другого». Так что, — она захлопнула книгу, — ничего на свете не берется ниоткуда и ничего не исчезает в никуда. У земли свои законы.

Но такой закон показался Джону липовым: все же что-то должно с земли исчезать. С концами. А то выходит, что мина, пролежавшая в земле несколько десятков лет, превратилась в… страшно выговорить — в клочья от ребенка.

— Ты извини, Ивановна, до седьмого я не дошел, у меня четыре неполных класса. — Он поджал губы от желания тут же закурить, но курящих в доме не было, и он воздерживался, терпя и мучаясь, хотя в этом был тоже какой-то приятный для него момент. — В общем, я понял твою мысль: все сущее суще. Так?

— Похоже, так.

— Но как-то не верится: а если есть на земле то, что не имеет никакого веса? Если есть такое в человеке и в дереве — я не имею в виду граммы или килограммы, — то вдруг оно не учтено твоими законами?

Он провоцировал ее на желанный ответ: да, мол, и это не исчезает, разумеется в наличии. Но Маргарита обиделась:

— Это не мои законы…

Короче говоря, это был еще не конфуз: не знать чего-то из учебника человеку недоучившемуся — невелика беда. А вот как жены узнают, что муж ее время от времени навещает другую — тут никакими законами объяснить невозможно.

Вот и все про учительницу Маргариту.

И вот теперь, спустя несколько лет, он снова подошел к ее дому; было пасмурно, отчего казалось, что уже вечер.

Дом стоял, как и прежде, с вымытыми окнами. Правда, маленький беспорядок привлек его внимание: у палисадника оторвалась штакетина и валялась поперек стежки. Видно, кто-то, поскользнувшись, схватился за нее неловко, ища поддержки, а она держалась на ржавом гвоздике. Дед осмотрел штакетину, затем воткнул веник в забор и принялся прилаживать планку к месту, пожалев, что не нашлось в кармане нового гвоздочка. Из дома вышла молодая женщина и, взглянув на Джона пристально, крикнула куда-то в открытую дверь террасы:

— Мама, ты, что ли, плотника вызывала?

Джон поспешил прочь, устыдившись своего визита, — к чему он теперь, да еще при посторонних. Все позади. Одна видимость… Но вдруг остановился как вкопанный и сказал, обращаясь к встречному в шляпе:

— А веник, дурак, забыл.

Как без веника домой?

В очередь он все-таки встал.

Казенных — это тех, что она выдала ему для ее собственных нужд — при нем было два рубля да рубль на баню. Это три. Да пятерка при себе — заветная, в шапке.

В очереди он суетился, то и дело забегал вперед, оглядывался назад: совсем не мог стоять без дела. Просил продавщицу разрешить подавать ящики, но ему не разрешили, затем сходил покурить, а вернувшись, ввязался в перепалку и был на стороне продавщицы, которой сочувствовал: потаскай-ка день в день ящики, поотрывай-ка ими руки, еще не таким грубияном окажешься. И громко, чтоб все слышали, подсчитал, сколько в среднем она поднимает тяжести, если даже выдавать бутылку на руки, а в ней поболе полкило. Выходило на тонны. И очередь притихла в уважительном молчании, ожидая покупку, а некоторые тоже стали предлагать помочь с ящиками, но продавец только шикала, отгоняя помощников подальше от товара, и старалась сама до пота по глазам.

Наконец Джон подошел к прилавку, где пора уже доставать кошелек и держать деньги наготове: тебе стукнут перед носом донышком, а ты по тому же месту кулаком с рублями — не считай, все пересчитано. Пора было выйти и распотрошить шапку. Он для верности помял отворот козырька — припрятанная денежка хрустнула — и поторопился выйти, предупредив мужика за собой, с бородавчатым носом, что сейчас вернется не мешкая. При едва проступающем свете сумрачного дня он выудил неловкими узловатыми пальцами то, что было положено им подальше. Празднично мелькнула белая бумажка — он ее в сердцах отбросил и в нетерпении стал щупать снова. За козырьком шапки больше ничего не нашлось. Тогда его осенило, и он почему-то жутко покраснел, как пойманный за руку вор, и, уже не сомневаясь в догадке, подобрал отброшенный было клочок от тетрадного листка. Пододвинувшись ближе к темной витрине, словно ища прикрытия от смущения, он разобрал буквы: «На-кось вы-ку-си». И подпись.