Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 39)
— Худо, начальник, ой худо! Солдат зови, пусть мало-мало порядок делают! Куда вода — туда и рыба. Пусть солдат стреляет — крабы уползут в норы, ибо когда вода схлынет — всегда обнажаются камни. Кимо, кимо кимоно!
Крупно шагая к лавке, многоярусным курятником возвышающейся на противоположном конце поселка, Коля обронил семенящему сбоку собеседнику:
— Работник культа?
— Моя добрый удаган[47], — ткнул тот в бляху посреди груди, изображавшую солнце.
Бляха неожиданно оборвалась и покатилась в снег. Шаман пнул ее, но потом подобрал и небрежно бросил за пазуху.
— Моя люди снег катает, хворь гоняет, анимди[48] не берет. Хеде-хогай!
Подпрыгнув с криком, словно в подтверждение своих слов, шаман побежал в сторону и исчез среди столпившихся, потрясающих оружием людей.
На секунду замер Коля, посмотрел озадаченно ему вслед. Затем решительно шагнул через порог кооперативной лавки.
Радостно размахивая руками, навстречу ему кинулся начальник кооперации Федоров. Его маленькие кривые ноги выплясывали, крупная голова качалась в такт.
— Какой добрый меха принесли! Ай, как любит охотник Советский власть!
— Кто разрешил продажу спирта? — угрюмо спросил начальник комендатуры. — Я ведь предупреждал!
Непонимающий взгляд уставил на него Федоров. Стянул с прилавка связку мехов, сунул к окну на свет.
— Гляди — сопсем темный соболь! Большой туха[49] государства получит! Станки, машин купит! Разве я худо сделал?
— Спирт убрать, — приказал Коля, прекрасно понимая, что превышает свои полномочия. — Коли начал торговлю — лавку не закрывать! Где твой подручный?
— Откуда знаю? — хитро осклабившись, развел руками Федоров. — Может, своя одьолуун[50] побежал. А может, ловит ночных ходоков с мохнатыми подошвами[51]? Худой человек ночью лабаз ломал, маленько муку, чай портил.
— Как сломал и попортил? — изумился Коля. — Я ж спрашивал у тебя — ты доложил, что все в порядке, товару много.
— Вчера много, сегодня словно балыксыт[52] с Верхней Колымы к морю иди. Пускай твой боец ружья стреляет, худой люди ищет!
Потупил глаза коопначальник, беспокойно теребит, мнет белыми руками шкурки. А на улице тем временем выстрелы все громче, шум толпы уже к самым дверям приблизился.
Распахнул крепкие тесовые створки Коля, нахмурил брови. С давних пор по Охотскому побережью тракт к северу и югу по Учге проходил. С малых лет прибрежные жители русский говор слышали. Для них он был языком исправника, что ясак собирал, языком казаков, которые меха на причащины из безъясачных выколачивали. Белобандиты по-русски говорили, когда подпаливали туземные чумы. Увидев русского солдата, поневоле замерла толпа. А он произнес негромко:
— Би долчимн[53], товарищи избиратели.
Вперед выпятился надутый старик Громов. Глазки его подозрительно слезились, руки на посохе дергались.
— Почто кэвэнкн[54] пирт даешь много, моя шибко мало? Его Уяганский род — безоленный люди, каждый зима кэнркин[55]. Би — родобой Громов, всегда богатый ясак Белый царь давал. Вот!
Он с гордостью выставил грудь и ткнул пальцем. Коля рассмотрел медальку с двумя профилями — один Николашки Романова, второй, должно быть, туземца, потому что в странной остроконечной шапке. «За усердную службу», — было начертано по окружности. Вот отчего не вник он в суть агитации зимой и почему поддался алкогольному опиуму. И сейчас его классовая враждебность прет наружу. Обратился Коля сразу ко всем:
— Прошу пройти на голосование, товарищи! Спирту вам не обещаю, а товары повседневного спроса будут — я об этом лично позабочусь.
Мелькнула в задних рядах фигура шамана. Тотчас оттуда раздались возгласы недовольства: «Ха-хик!» Закричал некто в низко надвинутой на лоб шапке:
— Не ладно! Твоя солдат мой кэндэ[56] кончал. Почто такой обида?
— Не могли наши бойцы такого допустить, — решительно заявил Коля.
— Таежный люди тоже не могли. Кэндэ мясо худой, вонючий. Такой дело хэнтэ[57] делал!
Дребезжащим голосом подхватил энзе Громов:
— Пирт нет, мука порченый! Зачем такой Хинмадяк Советты? Наша тайга суглан знает — его старейшина нимат[58] даст, мудрый слово скажет. Зачем сюда мои люди тропу топтали? Хотим американ-японец торговать!
Невесть откуда взявшийся Гриша Сутырин наклонился к начальнику, шепчет, тяжело дыша:
— Может, дать команду да оцепить буянов? Ишь, расходились, контрики…
— Ты почему пост бросил? — процедил Коля. — Оружие не обнажать ни в коем случае! Передай каждому мой приказ…
Внезапно лицом к лицу с Громовым встала Солкондор. Отшатнулся от неожиданности энзе. Разве в тайге есть обычай женщине в разговор мужчин встревать? Не было такого обычая никогда в срединной Сибир-земле с той самой поры, когда сделали чуки[59] великанше Уняптук[60], пальцем всех побеждавшей. А тому минуло столько зим, сколько игл растет на ветвях лиственницы.
— Зачем ты меня бэлэмнгэ[61] взял? Чтобы моим молоком гнилые глаза промывать! Так суглану сказал, итэн[62] таскал. Суглан итэн кушал, говорил: «Ладное дело». Ты меня бил, худо кормил — где я молоко возьму? — Солкондор прижала ладонями маленькие груди, обвела вопрошающим взглядом примолкших людей. Каждый понимал: худое слово сказал суглан, нельзя молока у некормящей женщины взять. А Солкондор продолжала:
— Не хочу суглан! Хочу эркаэсэмкан!
Замахнулся Громов на нее посохом, однако сразу несколько рук перехватили палку. Легко хрустнуло старое дерево в молодых сильных ладонях. Рядом с девушкой стояли стройные парни-пастухи.
Протолкался бочком к крыльцу бедный охотник, добрый эвенк, отец многих детей Хактэ. Начал он увещевать собратьев:
— Девир, девир девирье! Вижу я, злая кровь ударила вам в глаза, густая подступила к горлу, темная залила сердце! Давайте укротим длинные мысли, скажем откровенно, что на душе у каждого! Исхоженные места нутро чует, спокойное слово и собака понимает. В пору студеных ветров шатался Хактэ голодный, словно тень от дерева в лунную ночь. Пришел к нему Мэнгноникан, принес муку и чай, сказал золотое слово о новой жизни. Сегодня потянул я следы в кооплавку, понес маленько соболюшка, маленько белка — две руки. Не взял пирт, взял ружье-бердана и патроны. Много — туес. Бабе взял бисер, иголки — добрые иголки. Еще сахар, табак, харчишка всякий. У кого широкая спина, у того длинный ум и крепкая память — разве столько давали американ и япон? Разве столько я получил бы от нючи-купца, если бы не пришел на берег Мэнгноникан? А когда Белый царь дал патент-бумага родобоям — сколько они меняли нам товар-нукту?
Закивали головами люди, побежал шепоток по толпе. Свежи воспоминания — волнуют сердце, как ветер деревья в пасмурный день. Хорошо помнят, как дорого брали нючи-купцы за свинец, порох, конский волос для сетей и муку, что не вытерпели роды и послали совместный суглан к исправнику с богатым подношением. Шибко просили: «Белый царь большой, ему много шкурок для одежды надо — возьми, мы еще принесем. Только пусть его люди, а не купцы товар привозят». Согласился от имени царя исправник. Получили старейшины родов патент-бумагу на торговлю, загрузили нарты выданными товарами. Вернулись по стойбищам, совсем перестали кочевать — заперли товары в свои лабазы, и еще пуще голод настал. Родобои своим людям задешево муку и порох дают, а с бедняков вдвое просят — иначе, мол, чем Белому царю за товар платить? Так было, так.
Еще правдивое слово молвил Хактэ, чьи предки, по преданию, восходили к покровителю всех слабых, но хитрых людей Коколдокону, чей длинный ум лишь до поры дремлет завернутым в рукавицу[63].
— Пусть моя судьба будет вашей, а ваша — моей! О, друзьями называемые друзья мои! Кто из вас, подобно мне, привез в Учга кот[64], испещренный долговыми зарубками, как рыба чешуей? Татат! — воскликнул он, потому что над толпой вырос лес зазубренных долговых дощечек.
Вдруг до слуха собравшихся снова донеслись выстрелы. В недоумении оглядывались охотники и пастухи — кто озорует? Наши все здесь? Пальба раздавалась со стороны тайги. А с берега внезапно грохнуло, и в небо взвился столб черного дыма. Расталкивая людей, Коля бросился туда. Следом за ним побежала Солкондор и несколько ее приятелей. Возле комендатуры они столкнулись с чумазым Гришей Сутыриным.
— Подорвали-таки горючку, гады. А теперь они к складам лезут.
— Кто — они? — не понял Коля.
— Люди какие-то из тайги пришли. Умело действуют, сволочи, — караульных ловко сняли.
Приказав дать сигнал тревоги — две красные ракеты, — Коля побежал в ружейную. Пока его молодые спутники получали винтовки, он сел на табуретку и постарался сосредоточиться. Во-первых, не поддаваться на провокацию, организовать отпор диверсантам, во-вторых, проконтролировать, чтобы не пострадало мирное население, в-третьих, быстрее бы собрались с работ роты.
Во дворе, быстро пересчитав построившихся, он скомандовал:
— Взвод — на берег! Комсомольцы-кочевники за мной!
Он намеревался занять позицию между поселком и тайгой, чтобы перехватить провокаторов. А в том, что это была задуманная диверсия, он уже не сомневался. Подступы к тайге прикрывали чумы и олени кочевников; между комендатурой и причалом с пылающей кавасаки также стояли их жилища, мешая пограничникам открыть залповый огонь. Кочевники не поддержали беспорядок, не побежали в панике из поселка. А если бы начальник комендатуры приказал выставить вооруженное оцепление? Вряд ли красноречие Хактэ сыграло бы свою роль. Туземцы перепугались, и… выборов бы не состоялось.